Альманах Россия XX век

Архив Александра Н. Яковлева

ПИСЬМО П.Б. АКСЕЛЬРОДА Ю.О. МАРТОВУ (сентябрь 1920 года): Первая полная публикация

Все известные публикации этого весьма важного как для самого автора и его непосредственного адресата, так и для российской и европейской социал-демократии письма содержат одно и то же указание на то, что даются они не в полном виде.

Уже в «Социалистическом Вестнике», где впервые появились отрывки из этого письма П.Б. Аксельрода, на это обращалось особое внимание. В специальном предваряющем обращении редакции, которую возглавлял Ю.О. Мартов, читателя информировали: «В надежде, что состояния здоровья старого учителя российской социал-демократии позволит ему в недалеком будущем в более систематической форме осведомить партию об его взглядах на все, стоящие перед ней революционные проблемы, мы в настоящее время публикуем отрывки из обширного его письма к Ю.О. Мартову, написанного в сентябре 1920 г., и выясняющего его отношение к основному вопросу об историческом значении большевизма в развитии русской революции»1.

Заявленное тематическое ограничение нашло отражение и в названии публикации, которое было дано ей редакцией: «Тов. П.Б. Аксельрод о большевизме и борьбе с ним». При этом особо подчеркивалось: вопрос «о наличности каких бы то ни было объективно-прогрессивных сторон в исторической ломке, произведенной большевизмом» вызывает особый интерес, с одной стороны, потому, что «отказ тов. Аксельрода весною 1920 г. от дальнейшего представительства партии заграницей был естественно понят, как выражение им известного несогласия с политической линией партии», с другой — от того, что в этом он расходился не только «с большинством русских с.-д.», но и с «такими европейскими социалистами, как О. Бауэр».

Однако именно та часть письма, в которой Аксельрод излагал свои взгляды на положение в международном рабочем движении и ту роль, какую, по его мнению, могла бы в нем играть российская социал-демократия, в публикации «Социалистического Вестника» была целиком опущена. Познакомится с ней можно было лишь в брошюре, выпущенной редакцией газеты «La Republique Russe» на французском языке. Она появилась одновременно с публикацией в «Социалистическом Вестнике»2. Но, во-первых, и брошюра, судя по обозначенной на титульном листе оговорке — «Extraits d'une lettre à Martov» — давалась в извлечении. А, во-вторых, изданная на французском языке, она в полной мере вряд ли могла способствовать знакомству в самой России с позицией и выводами одного из родоначальников и идеологов российской социал-демократии. Между тем, нужда в этом была большая, ибо с осени 1919 г. раскол РСДРП, обозначившийся со сменой после октябрьских событий 1917 г. партийного руководства, стал фактом: Мартов и его сторонники объявили членов любых правых группировок «вне рядов РСДРП». Вслед за более ранним объявлением (в августе 1918 г.) о несовместимости позиций правых с членством в партии это заявление оформляло раскол окончательно.

Аксельрод всегда старался держаться в стороне от крайностей, заботясь о сохранении единства партийных рядов. Он искренне считал, что сила меньшевизма как политической партии во многом определена сочетанием плюрализма мнений различных групп и направлений с совместными действиями («думать врозь, а бить вместе»). Однако до возобновления в 1920 г. активной переписки с членами ЦК РСДРП(о) реально не представлял того, как далеко сам разошелся с большинством из них в вопросах тактики и стратегии.

Являясь с лета 1917 г. официальным представителем партии за рубежом, Аксельрод активно выступал против «легенды о великой пролетарской и коммунистической миссии большевизма», пытаясь обосновать опасность растущей идеализации «достижений большевистской диктатуры». Вместе с Каутским, Бернштейном, Брантингом, Реноделем и другими, он предпринимал попытку за попыткой возродить распавшийся в 1914 г. II Интернационал.

На Бернской конференции социалистических партий 3–10 февраля 1919 г. Аксельрод официально поддержал предложение об основании т.н. Бернского Интернационала3. В апреле и августе того же года принял участие во встречах в Амстердаме и Люцерне. Присутствовал на лондонском заседание Исполкома Бернского Интернационала в апреле 1920 г. В июле-августе того же года — на конгрессе в Женеве. Ему казалось чрезвычайно важным крепить контакты с представителями самых различных отрядов западноевропейской социал-демократии, стоявших на позициях центризма и пацифизма. Иной точки зрения придерживалось новое руководство РСДРП.

Еще 20 мая 1919 г. ЦК РСДРП по предложению Мартова принял специальную резолюцию «О возрождении Интернационала». В ней, наряду с неприятием решений только что прошедшего в Москве Учредительного конгресса Коммунистического III Интернационала, содержалось и осуждение итогов встречи в Берне, которая определялась как «попытка механического объединения социалистических партий». Относительно Коммунистического Интернационала в резолюции подчеркивалось, что его организация «не может привести к разрешению кризиса в рабочем движении, потому что вместо преодоления» гражданской войны внутри пролетариата, она «ставит себе целью ее расширение и углубление и пытается возвести в руководящий принцип революции террористическую диктатуру меньшинства, несовместимую с задачами социалистического строительства и воспитания трудящихся для ведения общественного производства». Встречи же, подобные Бернской конференции, по Мартову, не могли вести к восстановлению социалистического Интернационала «как руководителя и объединителя международного движения пролетариата», ибо избегали установления каких-либо общеобязательных принципов, которыми «должна руководствоваться в каждой стране революционная борьба пролетариата за свержение господства буржуазии»4.

На созванном в марте 1920 г. всероссийском партийном совещании Мартов уже выступил не только против любых попыток восстановления II Интернационала «методами механического, чисто внешнего объединения разнородных и несоединимых элементов», а предложил принять решение вообще «порвать организационные связи» с его «остатками». В итоговом документе совещания приветствовалось предложение т.н. германских «независимых» и части французских социалистов «о созыве совещания революционно-социалистических партий в целях организации» нового международного центра. Создаваться этот центр должен был «на единых для всех социалистических партий мира общих принципах действия»5.

В числе этих принципов особо подчеркивалась необходимость признания:

«социалистической революции, как очередной задачи»;

возможности «социалистического переворота при посредстве диктатуры рабочего класса»6;

закономерности и равноценности «с революционной точки зрения» различных форм осуществления диктатуры, соответствующей «историческим условиям» той или другой страны7.

Как справедливо полагал Аксельрод, несмотря на оговорки, предлагаемые принципы открывали путь к принятию в качестве основ нового объединения тех условий, которые выдвигал ленинский Коммунистический Интернационал8.

Серьезные расхождения сохранялись между Аксельродом и Мартовым и в оценках захвата большевиками власти. Определяя начатый в России социальный эксперимент и новую систему власти как «извращение социализма и террористическую систему, основанную на расколе внутри пролетариата и между пролетариатом и крестьянством», Мартов и его сторонники вместе с тем признавали сам октябрьский 1917 г. большевистский переворот в качестве «шага вперед в общественном развитии» страны. Они видели «в программе октябрьского переворота» нечто и «не утопическое», а лежащее «на линии революционного развития». В ее «исторический актив» они заносили: завоевания «в области эмансипации России от империалистической опеки, свержения политического господства имущих классов и радикального устранения пережитков крепостничества», а также «немедленный мир», «передачу земли крестьянам», «государственное регулирование производства»9.

Исходя из всего этого, Мартов еще в декабре 1919 г. определит ведущую «линию» российской социал-демократии по отношению к захватившим власть ленинцам следующим образом: «Борясь за действительные и постоянные интересы пролетариата против утопического и антидемократического коммунизма, мы не сходим с общей для нас с ним почвы революции. В борьбе с грозящими революции в целом классовыми врагами пролетариата мы готовы защищать самое большевистскую революцию там и тогда, где и когда история вручила ей миссию сдерживать напор мировой контрреволюции»10.

Ряд формулировок многих официальных партийных документов 1919–1920 гг. свидетельствовал о начатом со времен октябрьских событий 1917 г. дрейфе РСДРП «влево». Таковыми, в частности, были и некоторые положения, представленные Ю.О. Мартовым на апрельском 1920 г. партийном совещании в тезисах «Мировая социальная революция и задачи социал-демократии».

Это — обоснование того, что в странах отсталых, стоящих на такой ступени развития, когда «внутренние противоречия капиталистического строя не могли еще достигнуть крайней остроты, и самый капитализм далеко еще не исчерпал все возможности дальнейшего развития», мировая социальная революция создает «объективную возможность ускорить процесс их развития к социализму».

Это — утверждение будто «зависимость государственной власти от трудящихся классов» превращает национализацию, муниципализацию, регулирование производства и торговли государством и государственной монополией, трудовую повинность в исходный пункт «для развития общественных форм, переходных между капитализмом и социализмом»11.

Это — признание в качестве необходимого условия социальной революции готовности и способности «безвластного большинства» свергнуть «властное меньшинство» вооруженным путем, «поскольку правящее капиталистическое меньшинство, обладающее военными и материальными средствами господства, окажет сопротивление легальному переходу государственной власти в руки трудящихся»12.

Это и определение диктатуры пролетариата «против эксплуатирующих народное хозяйство и паразитирующих общественных групп» как организованного революционным государством насилия большинства над меньшинством, «противодействующим социальной революции», когда «степень и формы этого насилия всецело определяются силой и действительностью этого противодействия»13.

Получая с опозданием, постфактум и не напрямую, сведения о новых подходах руководства российской социал-демократии, Аксельрод чувствовал себя искусственно изолированным и, начиная понимать, сколь далеко зашли расхождения между ним и Мартовым, в начале 1920 г. обратился к руководству РСДРП с просьбой рассмотреть вопрос об освобождении его от обязанностей постоянного представителя партии за границей. Уже поминавшееся московское партийное совещание в марте того же года примет решение «в спешном порядке урегулировать» данный вопрос, связав его с активным содействием «скорейшему осуществлению решений франц[узской] и др. социал[истических] партий, вышедших из II Интернационала, о создании нового Интернационала, объединяющего все револ[юционные] организации социал[истического] пролетариата»14. Поняв, что Мартов пытается перехватить у Ленина инициативу создания международного объединения независимых и левых социалистов и коммунистов, то, что позже нарекут 2½ Интернационалом, Аксельрод, не дожидаясь формальных решений ЦК, открыто объявит о сложении своих полномочий.

В ряде частных писем и выступлений в печати он попытается не только сформулировать свое отношение к большевикам и большевизму, но и дать свою трактовку наиболее жгучих проблем, поставленных временем, собственную оценку историческому пути, пройденному российской социал-демократией. Узловые проблемы международного рабочего движения Аксельрод будет стремиться рассматривать лишь в тесной связи со всем этим, считая, что только так можно «развить свою точку зрения на задачи и позицию нашей партии на интернациональной арене»15.

Обнажая «круговую ответственность Интернационала», «его политических и литературных вождей» (причем, «не одного только II-го, а всех социалистических партий и организаций» в «совокупности») за их политику в отношении к большевистской диктатуре и развернутому большевиками гигантскому социальному эксперименту в России, он охарактеризует ее как предательство русского пролетариата. Предательство «подлинной русской революции», каковой Аксельрод всегда считал февральскую революцию 1917 г.

В своих выводах и оценках он аккумулировал мнение многих — от соратника по группе «Освобождение труда» С.М. Ингермана до лидера центристского крыла РСДРП(о) в 1917 г. И.Г. Церетели, которые излагали свою точку зрения в личных посланиях к нему. И только Мартов сознательно не затрагивал этих проблем даже в тех редких письмах, которые доходили до Аксельрода. Больше того, с лета 1920 г., когда, благодаря участившимся поездкам в Москву многочисленных делегаций европейских социалистов, открылась возможность более частых эпистолярных контактов, вся переписка с Аксельродом была поручена секретарю ЦК Б.А. Скоморовскому (в письме Аксельрода именно он фигурирует как некий N.). Сам же Мартов предпочтет писать Каутскому, Мергейму, А.Н. Штейну, С.Д. Щупаку, Е.Л. Бройдо и др.16, но только не Аксельроду. Лишь через месяц, 27 июля, он черкнет тому несколько строк, сообщая о поданном им и Р.А. Абрамовичем в Совнарком (читай — Ленину!) требовании: разрешить им выезд за границу «для организации Заграничного представительства» РСДРП. Необходимость поездки мотивировалась публикацией Аксельродом заявления о сложении своих полномочий17.

Одновременно Мартов проявит крайне болезненную реакцию на попытки отдельных членов ЦК информировать Аксельрода о нюансах новой тактической линии партии, понимая глубину своих расхождений с патриархом социал-демократического движения в России в этих вопросах. Весьма показательно в этом отношении письмо члену ЦК РСДРП Е.Л. Бройдо, которая в начале 1920 г. выехала с мужем за границу, не поставив об этом в известность руководство партии. «Повинную голову меч не сечет, — писал Мартов, — но Вас очень и очень следует поругать за прошлое. То, что Вы в момент нашей абсолютной оторванности от Европы не снеслись с нами перед поездкой, не только нас огорчило и оскорбило, но и нанесло удар делу, хотя бы тем, что Павла Борисов[ича], который оставался в неведении относительно характера нашей работы, поставило в фальшивое положение, когда он теперь только убедился, что мы далеко разошлись с ним и в вопросах русской политики, и в проблемах междунар[одного] движения»18.

С момента получения 4 августа 1920 г. от Мартова первого сообщения о решении высших большевистских «властей» выдать ему заграничный паспорт, Аксельрод, по его собственным словам, «впал в оптимизм». Он готов был «считать дни» до прибытия Мартова в Берлин, полагая, что это открывает для того блестящую возможность «непосредственного ознакомления», а в последующем, через него, и всех «товарищей в России», с «внутренней эволюцией рабочего движения» в Европе, «с влиянием большевизма на него и с отношением соц[иалистического] пролетариата к тому, что творится в Советской России вообще, и к социалистической оппозиции в частности». Да и сам Мартов, по мнению Аксельрода, мог бы за границей сыграть большую роль в отрезвлении социалистического общественного мнения, явно преувеличивающего достижения большевистской диктатуры в России. «…В то время как 1½ или еще год назад, — писал он, — никакого существенного осязательного результата из приезда сюда Вашего или другого литературно-активного представителя нашего ЦК ждать нельзя было, теперь обстоятельства настолько изменились, что имеется некоторое основание надеяться и на возможность осязательного воздействия на общественное мнение значительных кругов социалистического пролетариата». Аксельрод надеялся на возможность совместной работы с Мартовым в этом направлении. Но время шло, и в начале сентября им «овладело скептическое настроение». С одной стороны, он начал побаиваться, что Мартова, вдруг, да не выпустят совсем. С другой, — боялся упустить время для того, чтобы довести до партии свое мнение по важнейшим вопросам ее стратегии и тактики.

Подстегивало Аксельрода и то, что в июне 1920 г., в преддверье состоявшегося 19 июля – 7 августа в Петрограде и Москве второго конгресса Коминтерна, вышла из печати книга В.И. Ленина «Детская болезнь “левизны” в коммунизме». Она почти тут же была издана большевиками на французском и английском языках. А во второй половине года эта ленинская работа вышла на немецком языке в Берлине и Гамбурге, английском — в Лондоне и Нью-Йорке, французском — в Париже, итальянском — в Милане. Ленин затрагивал почти те же вопросы, что волновали и Аксельрода, в частности: в каком смысле можно говорить о международном значении русской революции, в чем условия успеха и каковы главные этапы истории большевизма.

Надо было реагировать и на ленинское заявление — «II Интернационал окончательно разбит», помещенное во введении к проекту «Условий приема в Коммунистический Интернационал»19. Проект был опубликован в первоначальном виде 20 июля 1920 г. в журнале «Коммунистический Интернационал» (№ 12) и тут же стал известен за рубежом, о чем постарались сами большевики.

В том же введении прозвучала и еще одна мысль, которую Аксельрод, как бы он не относился к Ленину, отрицать не мог: «Коммунистический Интернационал становится до известной степени модой». Но и соглашаясь с ним в этом утверждении, ветеран не только российского, но и европейского социалистического движения совсем по-иному трактовал причины этого. Ленинское соображение о том, что «…промежуточные партии и группы “центра”, видя полную безнадежность II Интернационала, пытаются прислониться ко все более крепнущему Коммунистическому Интернационалу, надеясь при этом, однако, сохранить такую “автономию”, которая давала бы им возможность проводить прежнюю оппортунистическую политику»20, Аксельрод, готовя свое письмо Мартову, раскроет с другой стороны, показав, чем оборачивается для пролетариата и граждан России само стремление этих партий сохранить т.н. «автономию» для себя при их готовности признать мессианскую роль большевизма.

Естественно, что ему приходилось иметь в виду и те зигзаги мировой внешней политики, которые демонстрировали все возрастающую тенденцию к признанию большевистской России: Принкипо — миссия Буллита в 1919 г., поездка Красина в Лондон в 1920 г. и, наконец, выставленный Мартовым от имени партии «лозунг признания советского правительства» и заключение англо-русского соглашения в 1921 г.

Теперь известно, что свое развернутое письмо Ю.О. Мартову Аксельрод начнет писать 4 сентября 1920 г.21, затем последует двухнедельный перерыв в связи с плохим самочувствием автора. Лишь 27 сентября он приступит к его продолжению, а завершит уже после появления Мартова в Берлине, т.е. во второй половине октября.

Адресуя свое письмо «исключительно для Ю.О. И ЦК», Аксельрод позже отметит: «Я не льщу себя надеждой воздействовать на партию. Руковожусь только “велениями” своей политической совести и потребностью в своего рода “прощальном” документе зафиксировать standpoint22 и мотивы, которыми определилась моя “линия поведения” с самого начала большевистского переворота и, в частности, с середины 18-го года»23.

В том, что до сих пор это фактически политическое завещание Павла Борисовича Аксельрода никогда не публиковалось полностью, не надо искать ни злого умысла, ни закулисных интриг. Письмо писалось трудно, застарелая болезнь прогрессировала, врачи поговаривали о необходимости операции, приходилось делать длительные перерывы. Да и события, как в России, так и в мире, развивались так быстро, что реагировать на них он уже не успевал.

Мартов выехал из Москвы во вторник — 21 сентября 1920 г. Пробыв два дня в Петрограде, он отправился в Ревель. Оттуда в Берлин пришлось добираться окольным путем, через Стокгольм, ибо пароходное сообщение между Ревелем и Штеттином было прервано трехнедельной забастовкой моряков. Из-за этой задержки в Берлин Мартов попал лишь в пятницу 8 октября.

Все это время Аксельрод переписывал заключительную, наиболее пространную, часть письма, связанную с перипетиями воссоздания Интернационала. Он пытался не просто «довести до конца», начатую беседу о партийных и фракционных взаимоотношениях в интернациональном рабочем движении, а стремился при этом непременно использовать самые последние данные о позиции т.н. «реконструкторов» центристов (Независимая социалистическая партия Германии, английские лейбористы, французские социалисты и др.). По его мнению, это они наиболее «упорно и систематически закрывали себе глаза, и плотно затыкали себе уши», чтобы не видеть и не слышать правды о большевистской диктатуре, чтобы «плач и стоны физически истязаемых и умирающих или вымирающих от хронического голода народных масс в Советской России не доходили до западного пролетариата». Однако самый большой его гнев вызывали те европейские социал-демократы, кто готов был, на известных условиях, принять все (21!) пункты ленинских условий вступления в Коминтерн. Именно этих политиков Аксельрод обвинял в том, что они готовы «подбрасывать полена на большевистской костер» во имя защиты «российской пролетарской революции». И цель у них одна: «сожжение старого Интернационала и оставшихся в нем партий».

Аксельроду казалось что, он сможет убедить Мартова в необходимости особой позиции российской социал-демократии, которой надлежало для этого признать «морально-политическое право на борьбу с большевиками всякими, хотя бы и военными средствами», «ради жизненных интересов не только русского народа, но и международного социализма и международного пролетариата, а, быть может, даже всемирной цивилизации». Но именно этого Мартов не был готов ни признать, ни принять. К моменту первой публикации письма Аксельрода на страницах «Социалистического Вестника» он оказался в числе тех, кто 22–27 февраля 1921 г., окончательно порвав с Бернским Интернационалом, на конференции в Вене провозгласил создание 2½ Венского Интернационала.

Не только этот, но и каждый из сюжетов, как вошедших в известные нам публикации, так и оставшихся неопубликованными, в рукописи, Аксельрод отрабатывал тщательно и по содержанию, и по форме. Некоторые из них существуют в трех, а то и в четырех вариантах. Некоторые сюжеты он отбрасывал, не дорабатывая, т.к. они устаревали на ходу. Так, вместо развернутой характеристики политики грузинских социал-демократов, в связи с поездкой туда делегации представителей ведущих социалистических партий Европы, осталось лишь поминание о Грузинской демократической республике. Он назвал ее «пролетарским оазисом в одном из отдаленных углов или окраин бывшей Российской империи», правда, к моменту выхода в свет брошюры этот оазис оказался уже «советизирован» 11-й Красной Армией.

Исчезла и негативная характеристика отношения таких лидеров II Интернационала, как Карл Каутский, Эдуард Бернштейн, Генрих Штрёбель, Альфонс Мергейм, Джеймс Макдональд и Пьер Ренодель к избранной на Бернской конференции в феврале 1919 г. «интернациональной комиссии из представителей политических и профессиональных организаций» для «исследования социального и политического положения в России». Большинство из них подверглось нападкам со стороны «большевизанствующих реконструкторов». Обрушиваться на них с критикой в этой ситуации, Аксельрод посчитал лишним. Столь же неудобным посчитал он в связи с резким ухудшением состояния здоровья Мартова развернуть свои критические замечания по поводу игнорирования тем реально существовавших возможностей более полной информации его (Аксельрода, все еще являвшего на тот момент официальным представителем РСДРП за рубежом) о тактической линии партии в новых условиях, хотя он и заметит «мимоходом», что использование «тех же оказий», применявшихся для связей с различными постоянными адресатами Мартова в Европе могло дать ему «возможность предупредить Вас против тех или других слишком поспешных шагов, и, уж, во всяком случае, это заблаговременно поставило бы меня в известность относительно Вашей mentalite-on и позиции в сфере нашей интернациональной партийной политики».

Плодя многочисленные черновые варианты, Аксельрод сам начинал путаться в них. Чтобы облегчить себе работу, он начал давать самостоятельную нумерацию отдельных законченных тем и сюжетов, пытался посвящать им разнокалиберные страницы — большого и малого формата. Но вскоре и это перемешалось, запуталось и оказалось чрезвычайно трудоемко для использования. К тому же рукопись письма, разрослась «до непозволительных размеров», и чрезвычайно строго относящийся ко всему, что писал, Аксельрод испытал, как он выразился, «логически-архитектурные затруднения». В последний момент он принял решение передать всю работу В.С. Войтинскому, дабы тот «сам решил», передать ли их Мартову и в каком виде.

Именно Войтинский подготовил из полученной рукописи вариант текста близкий по форме к проблемной статье. Из вводного и заключительного разделов он убрал все личностные обращения, частично оставив их в виде авторских примечаний. Из первых страниц рукописи им, вероятно, было составлено краткое сопроводительное письмо от имени П.Б. Аксельрода. Тот со всем предложенным согласился, но тут же вновь кинулся совершенствовать текст, подготовив, например, к будущей брошюре ряд специальных развернутых комментариев, рассчитанных на самый широкий круг читателей. При этом, он так и не решил для себя окончательно, надо ли в условиях первых шагов Мартова на международной арене выступать с письмом, содержащем критику его тактики.

Одним из первых, кому автор и Войтинский доверят познакомиться с завершенной работой, был Ираклий Георгиевич Церетели. 29 октября 1920 г., пересылая Аксельроду машинописный текст рукописи, он приложит к нему свой отзыв:

«Глубокоуважаемый и дорогой Павел Борисович! Возвращаю Вам особым заказным пакетом письмо к Ю.О., которое я несколько раз перечитал с величайшим наслаждением. Это лучшее из всего того, что мне приходилось читать о большевизме; анализ политики, которой обязаны держаться социалисты по отношению к большевизму, анализ условий работы в России и указание единственного выхода из этого положения сделаны с такой глубиной и силой, как ни в одной из Ваших прежних статей, — я уже не говорю о других авторах. Бесконечно жаль, что Вы не хотите публиковать этого письма. Если бы наши российские товарищи с Ю.О. во главе именно эту позицию заняли по отношению к большевизму, какую бы они моральную силу представляли в глазах европейского соц[иалистического] центра и какую прочную точку опоры дали бы ему для борьбы за восстановление Интернационала. Пишу об этом под впечатлением речи Ю.О. в Галле, которая меня абсолютно не удовлетворила, ибо рядом со смелыми обличениями большевиков в ней столько экивоков, столько самооправданий, как бы извинений за оппозицию, чинимую большевикам “защитниками революции против империализма”, что невозможно уловить собственную позицию Мартова и становится понятным заявление европейцев, более или менее добросовестных, присматривающихся к политическим событиям в России: “В России есть определенная политика большевиков, и больше никакой, сколько-нибудь определенной политической линии в среде социалистов не видно”. Я согласен с Вами, что в смысле личном Ю.О. и другие проявляют в борьбе с большевизмом прямо геройскую смелость и самоотвержение, но в смысле политическом их оппозиция чрезвычайно двойственна, несмела и потому бесплодна»24.

Войтинский, сообщая Аксельроду в марте 1921 г. о печальных событиях в Грузии, где, как мы уже отмечали, большевики, опираясь на силу, завершили в конце февраля т.н. советизацию Закавказья, счел нужным также заметить: «теперь как раз время опубликовать Ваше письмо». И добавит: «Как бы отделывая и исправляя его, Вы не упустили время, когда Ваше слово могло бы оказать на товарищей наиболее сильное влияние». Все, что произошло в Грузии, он охарактеризует весьма резко: «...Мы побеждены, раздавлены большевистскими полчищами. Для иллюзий больше места нет». Фраза об иллюзиях была парафразом прочитанной им в письме Аксельрода Мартову. Потом она неоднократно повторялась многими. В том же обращении к Аксельроду Войтинский подчеркнет, что оккупация Грузии и безжалостная расправа с выступившими против узурпации власти в Советах большевиками кронштадтскими моряками являются лучшим доказательством «полного крушения тактической платформы, которую нам подносили как платформу РСДРП». Он настаивал на том, что она, учитывая наличие внутри партии сильной оппозиционной группы правых, не отражает «волю, настроения, мысль тех кругов, которые должны составить ядро восстанавливаемой партии»25.

К этому же времени относится и письмо С.М. Ингермана от 3 января 1921 г., в котором, после участия Мартова в переговорах по созданию 2½ Интернационала содержалось следующее утверждение:

«Не знаю в какой степени Мартов выражает тенденции и настроения наших социал-демократических кругов, но его деятельность не только не вызывает моей симпатии и одобрения, но внушает самые серьезные опасения за будущее нашего социал-демократического движения. Всякая критика большевизма теряет всякий смысл, раз она не касается сущности его, а только методов.

Если верно, что большевики узурпаторы, бандиты, разбойники, а большевизм олицетворение реакции и по существу доподлинная контрреволюция, то, как мог Мартов примкнуть к 2½ Интернационалу и подписать его резолюцию, в которой “интернациональный империализм” обвиняется в том, что блокадой и интервенциями в России он старается разрушить “передовой отряд социальной революции”. Одно из двух, либо большевизм передовой отряд социализма, тогда нам всем необходимо войти в его ряды, либо он исчадие социального бандитизма и контрреволюции, тогда ...зачем кривить душой и обманывать пролетариат»26.

В итоге предварительных всех этих поступивших к нему суждений Аксельрод и примет решение о скорейшей публикации того варианта своего письма Мартову, что подготовил Войтинский, в виде брошюры на французском языке27. Для русской аудитории он согласился на публикацию этого же варианта в «Социалистическом Вестнике», с сокращениями, предисловием и ответной статьей, принадлежавшими Ю.О. Мартову.

Наша публикация представляет полный текст аксельродовской рукописи (исключая многочисленные черновые варианты отдельных сюжетов)28. Хранится она в Международном институте социальной истории в Амстердаме (International Institute of Social History, далее IISH), составляет отдельное дело и представляет собой разрозненные фрагменты, не имеющие сплошной нумерации. Вероятно, в процессе подготовки текста, который, по предложению В.С. Войтинского был оформлен брошюрой, произошла своя раскладка, нарушившая первоначальную авторскую версию. После перепечатки варианта Войтинского появился окончательный машинописный вариант текста. Так как два экземпляра, которые также лежат в указанном деле, являются копиями, можно предположить, что первый вариант перепечатки был отправлен Ю.О. Мартову. Машинопись не содержит дополнительной правки. Примечания к французскому изданию Аксельрод писал дополнительно. Так, примечание о С.Г. Нечаеве существует в четырех рукописных и одном машинописном вариантах.

Реконструировать первоначальный рукописный вариант письма (при активном участии Р.М. Гайнуллиной) удалось лишь после того, как сотрудница IISH Элс Вагенаар (Els Wagenaar) любезно микрофильмировала для нас все дело. Она же переслала фотокопию французской брошюры, которая отсутствует в библиотеках России.

Публикация подготовлена в рамках проекта РГНФ №08-01-00516а.

 

Вступительная статья, подготовка текста к публикации и комментарии А.П. Ненарокова

© 2001-2016 АРХИВ АЛЕКСАНДРА Н. ЯКОВЛЕВА Правовая информация