Архив Александра Н. Яковлева

Представляя при сем обзор восстаний в общем виде в Иркутской губ., считаю необходимым высказать следующее.

Уже вскоре после утверждения в Сибири советской власти — с момента, когда, завоевав власть политическую, советская власть взялась за разрушение тех форм хозяйственной жизни, на которых покоилось буржуазное общество, — она вызвала неизбежную реакцию в отношениях к себе со стороны мелкобуржуазного класса сибирских крестьян.

Советская власть являлась перед ними уже не только как избавительница от политического гнета колчаковщины, но также в той своей сущности, которая носит название коммунистической.

Ряд таких мер, как установление твердых цен, государственных монополий, аннуляция сибирских денежных знаков, запрещение свободной торговли, установление различных государственных повинностей, как транспортной, и главное — продовольственной в виде разверстки, неизбежно должны были вскрыть тот антагонизм, который существует между тенденциями пролетарской власти и тенденциями класса собственников.

Советская власть никогда не обманывалась на счет отношения к себе крестьянина как представителя класса мелких собственников, но поставить работу в деревне и предупредить возможные осложнения было далеко не легко. В частности, Иркутская губ., положение которой было по соседству с территориями, где еще недавно хозяйничали империалисты, сосредоточивала почти все внимание руководящей власти вокруг тех вопросов, которые не касались непосредственно деревни и работы там, а относились главным образом к внешней политике, к созданию [дальневосточного] буфера, к ликвидации атамановщины, к армии и т.д. Такое пренебрежение работой в деревне имело своими последствиями крайнее несовершенство строительства и организации местной советской власти, что в свою очередь повело к тому, что многочисленные группы белогвардейщины смогли сорганизоваться, выделить опытных руководителей и использовать настроение крестьян в свою пользу.

Это использование деревенского настроения шло в трех главных направлениях: агитация против разверстки, приведшая к невыполнению ее, агитация против мобилизации, имевшая последствием массовое уклонение мобилизуемых, наконец, подготовка и организация восстаний.

На основании имеющихся данных можно действительно утверждать, что весь этот антагонизм к (революционно-) коммунистической власти¹ у крестьянского собственника не повел к выявлению определенной воли крестьян, не вызвал сам по себе в их среде восстания, направленного к известной цели, но именно был использован, утилизирован и приспособлен к стремлениям белогвардейщины.

В самом деле, нигде в губернии восстание не имело определенной цели, положительных лозунгов. Главными лозунгами были: «Долой разверстку, долой мобилизацию, долой коммунистов...» Но чего хотело крестьянство, на что оно возлагало свои надежды, осталось невыясненным, неопределенным. Правда, там, где восстание было наиболее организовано, там выдвигались — как цель — установление крестьянской или же земской власти взамен советской. Но и эта цель была навязана крестьянам организаторами восстания, сумевшими обмануть крестьян и уверить их, что везде по городам и селам советская власть уже свергнута.

Затем — главный контингент восставших все-таки была не крестьянская масса. Во многих уездах это были кулацкие элементы, недовольное унтер-офицерство, белогвардейские остатки, дезертиры и казачество. Так, в Черемховском уезде весь этот элемент составлял до 70 %, в иных же местах в восстаниях принимали участие исключительно банды белогвардейцев, и только в Иркутском уезде действовала чисто крестьянская масса, образовавшая дружину, но тем не менее само восстание явилось в результате провокационной агитации белогвардейских организаторов.

Восстания в Иркутской губернии не имели тех двух признаков, которые характеризуют подлинное народное движение: оно не имело определенной положительной цели, не объединялось каким-либо положительным лозунгом и не увлекло за собой крестьянскую массу в ее большинстве. Все восстания можно рассматривать как попытки организовавшейся белогвардейщины использовать собственнические интересы крестьян и натравить крестьянскую массу на ненавистную советскую власть. Но то обстоятельство, что белогвардейщина могла сорганизоваться, выступить, уверить деревенское население в нужных ей фактах и увлечь часть его за собою, все это показывает, что советская власть на местах не пользуется тем влиянием и не имеет того значения, которое она должна была бы иметь как власть рабоче-крестьянская.

Данные представленного материала с совершенной определенностью свидетельствуют о причинах этого обстоятельства. Так, самый аппарат советской власти в деревне сплошь и рядом является представленным крайне ненадежными элементами как из чисто кулацкого слоя крестьянства, так зачастую темными личностями с уголовным прошлым и даже явными контрреволюционерами. Самая организация советской власти на местах происходила без всякого контроля и участия высшей власти, вследствие этого мы видим, как сами члены вол. и сельревкомов принимали активное участие в восстаниях. Уездная советская власть сплошь и рядом являлась оторванной от масс населения. Партийные комячейки точно так же в большинстве случаев представляли из себя уродливые явления, возбуждавшие недовольство и даже ненависть крестьянского населения. Весьма часто эти комячейки, объединяя группу лиц, весьма далекую и чуждую партийным интересам, не только не выясняли, не пропагандировали и не защищали принципов коммунизма, но занимали некоторое совершенно исключительно привилегированное положение и пользовались им для осуществления своих чисто шкурнических личных интересов. Образ большевика, восстающего за попранную колчаковщиной справедливость, добивающегося равенства и братства, самоотверженно отдающего свою жизнь в жертву рабоче-крестьянскому делу, совершенно отделился от образа современного коммуниста, уличенного в совершенно противоположных деяниях. В связи с наличием таких уродливых партийных организаций, конечно, и культурно-просветительная работа в огромном масштабе совершенно отсутствовала. Какой-либо литературы не было, разъяснительных сообщений, чтений нигде не велось. Напротив, усилиями контрреволюционных элементов распускались совершенно неверные и нелепые сведения о событиях в центре, велась антисоветская пропаганда, а советские газеты не получали возможность к своему распространению.

В той же области, где советская работа должна была в особенности быть на высоте, безупречной и свободной от всяких шкурнических интересов отдельных лиц, именно — в области продовольственной, она была наиболее слаба, наиболее неудовлетворительна. Продовольственная политика советских продагентов иногда велась так, что напоминала времена крепостного права, когда сбор продуктов натурой производился управляющим какого-нибудь помещика. Без плана, без инструкций, не считаясь совершенно с запросами местного населения, видя в нем лишь «податное сословие», продагенты часто совершали не только какую-либо закономерность, но творили полный произвол. Естественно, что разверстка в условиях данной действительности вызвала к себе крайнее озлобление.

В качестве органа губчека — как органа, который обязан наблюдать за крепостью и устойчивым положением советской власти, чтоб авторитет советвласти держался не силою штыка, а той своей сущностью, той силой, которую он получает, воплощая принципы коммунизма, — на основании имеющихся в распоряжении губчека материалов надлежит сделать известные выводы².

Основным выводом должно быть следующее положение: деревня не должна представлять ту нелюбимую дочь советвласти, на долю которой достаются лишь одни отбросы в смысле обслуживания деревенского населения как партийными силами, так и советскими специалистами-работниками. Город коллективными усилиями пролетарских умов сможет направить дело в надлежащее русло. В деревне же действуют собственнические, индивидуальные интересы, и объединить их, солидаризировать, направить в нужные стороны — задача чрезвычайно трудная. И поручать разрешение этой задачи силам слабым, недисциплинированным, а подчас и неизвестным — крайне нецелесообразно.

Итак, на работу в деревню должны быть брошены лучшие партийные силы.

Деревня не должна являться только советской вотчиной, и если только время наладит правильный «обмен веществ» между городом и деревней и нужды последней будут удовлетворены в зависимости от возрождения и развития промышленности, то уж[е] теперь по отношению к крестьянству должна быть предпринята целая система мер, которая бы втягивала крестьянскую массу в работу социалистического строительства. Очевидно, что это вовлечение и приобщение крестьянства к работе по созданию нового строя общественных отношений может и должна вестись в сфере хозяйственной. Те государственные органы распределения и заготовок, которые существуют в городах, должны и в деревне быть не мертвыми учреждениями, а выполнять свое назначение. Только через сферу обращения может быть втянута крестьянская масса в организованный аппарат общей хозяйственной жизни страны. И вот, чтоб эти органы, которые теперь являются лишь искусственной связью между городом и деревней, чтобы эти органы ожили и смогли играть творчески объединяющую организационную роль в работе, надо послать в эти органы лучших работников — специалистов в сельском хозяйстве, чтоб их знания и инициатива внесли в хозяйственную жизнь деревни производственный коммунистический процесс³.

Мы не говорим здесь о всех тех мерах, которые должны заняться очисткой, выправлением органов советвласти в деревне⁴, точно так же и о мерах культурного характера. Это само собою разумеется. Дело в общей политике советвласти в деревне. И здесь, стоя на почве реальной действительности, мы должны помнить, что имеем дело с сибирским крестьянством, в массе своей представляющим зажиточного собственника выше российского середняка. Иркутская губерния не представляет собой исключения из прочих сибирских губерний. И если на западе Сибири, равно как и на востоке, белогвардейщина играла роль бродильных бацилл, и если в настоящий момент она смогла играть эту роль главным образом вследствие несовершенства строительства советвласти, то в будущем, мы должны это отметить и запомнить, самая идеальная постановка власти в деревне не приведет ни к чему — в смысле достижения контакта между городом и деревней, — если пролетарская власть не сможет овладеть организацией хозяйственной жизни деревни. В частности, по отношению к сибирскому крестьянству мы должны отметить совершенную недостаточность политики «расслоения» деревенского населения.

Из информационного материала мы видим, что эта политика в Сибири не сможет дать той базы для советской власти в деревне, которую она дала в России. Сибирская масса крестьян более однородна, и, как мы уже сказали, ее экономическое положение характеризуется почти сплошь выше среднего уровня. И вопрос здесь не в том, чтоб через посредство пролетарского слоя в деревне завладеть ею всей, а в том, что мы непосредственно должны иметь дело с зажиточным хозяином.

Разрешение этого вопроса общей политикой советвласти в Сибири ликвидирует тот антагонизм деревни к пролетарскому городу, о котором мы говорили, и уничтожит всякую возможность для белогвардейщины иметь какое-либо влияние на взаимоотношения между крестьянином и пролетарием. Вне разрешения этого вопроса все остальные меры, пытающиеся установить контакт между городом и деревней, будут лишь полумерами⁵.

Клингоф

ЦХДИО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 38. Лл. 10–15. Машинописный подлинник.