Архив Александра Н. Яковлева

С первых шагов работы по приезде в район Волчиха — Каип от 7 августа 1920 года я был уполномочен в район сел Каип и Волчиха Славгородского уезда для ликвидации там мятежных банд и дезертирства и восстановления революционного порядка. 12 августа 20 года я прибыл в вышеупомянутый район, т.е. [в] с. Волчиху, и установил временную резиденцию: мною было предусмотрено с. Волчиха более важным местом нахождения в смысле телеграфной связи, а также за неимением достаточного количества при себе партийных и канцелярских сил, каковые здесь имелись при штабе Петроградского полка и [отряде] тов. Анатолия. Ознакомившись всесторонне с положением дела вверенного мне района и узнав, что в районе все спокойно, в целях экономии, целесообразности и однообразности работы нашли с тов. Анатолием [правильным] все имеющиеся налицо силы объединить и командировать в район 6 политработников, снабдив последних соответствующим приказом, листовкой и литературой, и послали [их] для собирания сведений и информации, а сами распределили между собою с тов. Анатолием работу: ему заниматься разбирательством [дел] арестованных контрреволюционеров, бандитов и дезертиров, а мне же, Толоконникову, заняться постановкой дела советских органов, административных и хозяйственных, а главное — налаживанием партийной работы.

25 августа командированные в район политработники возвратились с разными сведениями, а к этому времени из Барнаула прибыли еще 4 политработника. Собрав все имеющиеся у нас силы в составе 17 человек, распределили работников по специальности, с конспектами в руках разослали на пять волостей, а именно: Покровская, Вознесенская, Михайловская, Каипская, Родинская. [Они,] наладив работу, насколько могли, 31 августа вернулись обратно и внесли доклады о своей работе, кто мог, и выехали в Барнаул.

Я хочу в своем докладе указать на те недоразумения и ошибки, какие были допущены на местах, и остановиться на них подробно для того, чтобы обратить внимание тех, кого это будет касаться, чтобы подумать о них серьезней с целью предостеречь от подобных ошибок в их работе. Не хочу придавать значения и ценности самой ликвидации восстания или какого-либо инцидента; как считаю важным и ценным, чтобы таковые не возникали, постараюсь быть беспристрастным к тому или другому отделу, советскому учреждению. Чтобы дело одного повысить, а другого понизить — это не годится.

<...>

Причина возникновения восстания.

Восстание бывает там, где общество доведено до высшей меры негодования какой-либо личностью или властью, или представителями ее, или каким-либо классом, от которого ему стало невмоготу.

Не нужно забывать, что сибирские крестьяне с ног до головы собственники, плюс к этому самолюбивы, горды, а в завершение — темны, как ночь, а, следовательно, к последним нужно подходить с целью [их] завоевания с особой на это осторожностью и с максимумом опыта.

Восстание поднял некий бандит Иванов и Шишкин, а потом из Каменского уезда к ним примкнул и бандит Плотников, который особенно добавил горючего материала в повстанцев своей подлостью, сообщив им, что будто бы Барнаул пал и Камень занят повстанцами. От этого они ликовали, как наивные дети.

Многие свидетельствуют, [что] горячее участие в организации приняли эсерики и зажиточные кулачки, у которых было побольше запаса хлеба и других предметов питания. Середняки и бедняки тоже не отстали примкнуть к восстанию против советвласти и коммунистов.

Этому всему была причина следующая: 1) разверстка, 2) неопытность инструкторов, 3) бездеятельность местных советорганов, 4) недостаток исчерпывающих распоряжений.

Например, приезжает в село инструктор, собирает митинг и начинает говорить о разверстке, необходимости выполнения последней; [проведен] не один десяток таких митингов подряд с вынесением резолюций, а в жизнь которые не проводились. Это благодаря их же неопытности, а за неисполнение приказания ни один кулак не был наказан инструкторами. Избирают одну комиссию по взятию на учет хлеба, молочного и немолочного скота, крупного и мелкого, а отдельного приказа для каждого имеющего излишек не делали. Например: ты, Иванов, вези столько-то, а ты, Колмагоров, столько-то. А общество, слушая «везите хлеб, везите», а кому везите — неизвестно. А если не повезете, то сюда, угрожая, пригоним солдат и пулеметы. А общество пристрастий не очень-то боится, думая, что Колчак нас сильнее стращал; оно революционное.

А между этим у населения стало расти негодование. Бедняки и все, не имеющие хлеба, которые жили с купли, по обыкновению своему обращаются к тем мужичкам, у которых они приобретали хлеб и другие предметы питания за деньги или под заработок. Они¹ стали им отказывать, говоря, что взято на учет, и если продадим, то пойдем под суд, посылая: пойдите в исполком, ревком. Они обращаются к исполкому, [члены] которого отвечают: «Мы тоже не можем, хлеб взят на учет, пойдите к инструктору». Они и исполкомы, сельские и волостные, оба вместе обращаются к инструктору. Он им тоже отвечает: «Я из разверстки выдавать не могу». И положение бедняков становится критическим. Как-нибудь надо добывать хлеба. Они опять обращаются к тем, у которых брали раньше, и уже из-под полы, за какую только удается цену, приобретают и законным и беззаконным порядком.

К этому неопределенному положению народилась тысячная армия подстрекателей, говоря: «Вот вам советская власть, накормит [она] бедняков. В это время, когда хлеба много, и вы не можете получить потребного, а что будет дальше, если у нас, имеющих, хлеб отберут, тогда вы с голоду повымрете».

А последние думают благодаря своей темноте: «Да и верно», — не понимая, что это грубая ошибка и неумение в работе инструкторов.

Все вышеизложенное я подтверждаю документально. Ревкомы неоднократно лично словесно обращались за разъяснением назревшего вопроса о бедняках и получали отказ. Также и письменно обращались с просьбой разъяснить, как им выйти из создавшегося тупика, делали свои предложения, а инструктора накладывали на них резолюции: «Этак делать нельзя». <...>

А негодование все больше и больше возрастало, без исключения, у богатого и бедного. А бедняку еще больше доставалось от инструкторов; последний² еще больше рассердился на советвласть. Будь бы в этот момент народного негодования не только Плотников, Шишкин, Иванов, а хотя бы сам дьявол, который особенно страшен религиозным людям, которых в деревне в достаточном количестве, и сказал бы: «Бей инструкторов и советработников и бедных коммунистов», — которые послужили орудием в деле неопытных инструкторов, они бы бросились все как один с пиками в руках. Когда некоторые из верных товарищей свидетельствуют, что кто-то среди повстанцев во время восстания пустил молву, что якобы среди них атаман Анненков и бьет коммунистов, крестьяне от этого ликовали. [Они] также особенно подчеркивают, что такое было у повстанцев в то время негодование, какого не наблюдалось и в восстании против Колчака. Я опасаюсь, можно или нет такие поступки инструкторов считать преступными, но [на] них нужно обратить серьезное внимание и подобных не посылать.

О бандитах.

Бандиты в вышеуказанном районе как таковые — по одному, три, шесть, десять, двадцать из каждого села — большей частью неизвестно где находятся. Есть официальные сведения, что они в районе своих сел скрываются по два-три человека, а больше по одному — ищут случая сдаться без всякого боя, но медлят лишь потому, что боятся за жизнь, не хотят довериться приказам, нами издаваемым, о гарантировании им жизни, но рано или поздно они насмелятся. Опасного [они] ничего не представляют. Из них есть люди бедней бедных, и те боятся прийти. Мы с тов. Анатолием устроили в селе Волчихе партизанскую годовщину восстания. К этому времени нами было присуждено по преступлениям 12 человек к расстрелу волчихинских людей за вооруженное выступление, а во имя праздника мы им объявили амнистию: взамен расстрела — принудительные работы, а кто скрывается — дарование жизни. Пусть являются и живут дома. Митинг был грандиозный. Можно отметить редкость. После митинга некоторые жены скрывающихся подходили и говорили: «Мы пойдем разыскивать своих мужей». Можно заключить, что народ после подобной [меры] воспрянул духом и чистосердечно признал свою грубую ошибку [по отношению] к власти, несмотря на то, что не один десяток они потеряли из своих рядов человеческих жертв, а у активных и скрывающихся бандитов, дезертиров конфисковали имущество и раздавали бедному крестьянству.

О дезертирах.

Когда я приехал в район, там дезертиров было много. Некоторые знали, что они должны явиться в свои части, а некоторые не знали. Может быть, благодаря бездействию Славгородского военного комиссариата или местных органов некоторые общества оштрафовали за скрытничество дезертиров, как, например, село Вострово на 100 000 р[уб.], и как только мы объявили приказ о немедленной явке в волость, которым надлежит явиться, то в одни сутки ни одного дезертира в районе не осталось: добровольно отправились в Славгород.

Расслоение общества.

Наблюдается после такого подобного переполоха среди населения, а именно: негодование бедняков на тех, кто имел излишек хлеба, что ради их и беднякам попали подзатыльники.

Хозяйственный вопрос.

Этот вопрос острей, пожалуй, всех вопросов в деревне обстоит. Мастерские бездействуют, а которые действуют, то лучше бы они не действовали. Всевозможное сырье остается у хозяев и преет в беспорядке, как-то кожи разные: лошадьи, коровьи, овечьи, заячьи, волчьи, собачьи. Общества потребителей не функционируют, которых прямая обязанность собирать все имеющееся у населения сырье от частных владельцев. Кожевенные заводы для выделки кож от крестьян не принимают. Дуба не запасено, и все остается на месте. Агентов по сбору сырья не имеется. Общества потребителей до сих пор должны бы уже не только собирать сырье и распределять товары, но и подготовить свои аппараты к переходу к товарообменной системе. Прокатных пунктов нет. У кого есть машины, хозяина нет или нечего косить, а у кого есть хозяин и есть что косить — машины нет. Также и другие орудия земледелия.

Продовольственный вопрос.

[Как] видно из вышеизложенного, из статьи «Причина восстания»³, продовольственный вопрос стоит остро [не] за недостатком продовольствия, а за беспорядком последнего. Сельские продорганы не существуют, а в них нужда великая. Рабочие бесхлебники, сорганизованные в мастерских, они должны получать паек, а его неоткуда [получать]. В продорганах громадная потребность с достаточным количеством годового потребления продуктов питания для неимеющих⁴.

Лесной вопрос.

В лесном хозяйстве тоже беспорядков хоть отбавляй. Администрация сама с этим вопросом справиться не может без поддержки сознательных граждан, каковых в селении редко можно встретить. Большинство населения до сего времени продолжает рассуждать и поступать с народным лесным богатством, как не с народным достоянием, а как [с] кабинетским, Николаевским. Творят поджоги, чинят самовольные порубки и всякую разную пакость, нисколько не дорожат. Покосы, какие имелись среди народных лесов, за недостатком рабочих сил год от году остаются некошенными и заваливаются всевозможным мусором, над чем серьезно нужно задуматься и внести изменения, какое приложено к докладу [в виде] проекта.

Народное образование.

Несмотря на выкинутый лозунг советской властью «Долой безграмотность», по селам никаких мер со стороны учителей не принимается, а если где и принимаются, то весьма незначительные. Культурно-просветительные общества кое-где устраивают спектакли, которые посещаются, если можно так выразиться, подонками общества, которые идут туда с целью познакомиться с какой-либо проституткой. Ибо читален не существует, детских яслей тоже. Лекции по наболевшим вопросам в деревнях не читаются. Курсов к подготовке кадра учителей, хотя бы школы 1-й ступени, не устраивается. Пунктов для удобного посещения крестьянами школ не подыскивается. Дети, которые живут поближе к школам, учатся, а которые живут на окраине — остаются без учения. Школы в хаотическом беспорядке — нет заведующих школьным хозяйством. Школы не ремонтируются — так дальше нельзя. Школьное хозяйство расхищается, никем не досматривается.

Советские органы на местах.

Сельские и волостные ревкомы и исполкомы, организации РКП, союзов молодежи есть, [имеются] и другие учреждения, как-то: общество потребителей, маслодельные артели, мукомольные и кредитные товарищества, профсоюзы, культпросветы, лесничества, медицина, почта, школьный совет. Все вышеупомянутые учреждения связи между собой не имеют, объединенных заседаний не делают, работают [по принципу]: кому как в голову придет, тот так и поступает. Не обращают внимания даже на то, что его работа служит во вред другому учреждению. Секретарей, хотя бы мало-мало сносных, не имеется. Делопроизводителей, бухгалтеров — тоже, а если какие имеются, то они не у места. Допустим, какой-нибудь бухгалтер [работает] народным судьей, а секретарь — бухгалтером или счетовод — секретарем. Председатели — наибольше малограмотные и совсем неграмотные, заведующие — тоже. Поступившую бумажку как следует не могут прочитать и понять ее смысла. Приказы, распоряжения, инструкции не читают. Своих обязанностей и какую они имеют власть, не знают. И что такое даже сама власть, из председателей редкий может сказать. Вся такая бесконтактность и бездеятельность органов в народных массах производит кавардак и вызывает недовольство, а тут и недалеко [до] вспышки восстания, а при ликвидации [его] больше у невинных чалпаны летят. Это тоже не годится, тоже нужно подзадуматься и внести поправку.

Из всего вышеизложенного видно, что творится в деревне, особенно там, где не имеется опытных советстроителей, которые бы налаживали работы в деревне. И все подобные беспорядки — они среди темноты, невежества народных масс дают возможность контрреволюции свивать себе гнезда и класть яйца, из которых выпариваются контрреволюционеры. <...>

Добавляю к своему докладу еще одно, о чем важно [знать и что] нужно суметь использовать. Это вот что: в населении среди крестьян наблюдается большая тяга в советские организации, производительные коммуны и партийные организации не только там, где было восстание, но и где его и не было.

Восстанческая местность в хозяйственном уровне осела процентов на 50. Это потому, что есть порядочно [пострадавших:] убито при восстании десятка по три, шесть, семь и, пожалуй, по такому же количеству из каждого села поарестовано. [В] довершение всего идет усиленное отбывание наряда подвод [то] под войска, то на железную дорогу. И благодаря вышеизложенной причине много осталось неубранного покоса с лугов, также немолоченных хлебов и громадная задержка в уборке урожая. Немного облегчили положение те силы, которые были в войсках и использовались на уборке полей.

Почва для работы в восстанческих селах, пожалуй, больше чем благоприятная для организации советского строительства. Но нужно учесть, что при ликвидации этого восстания [имелось] много невиновных жертв. Хотя у повстанцев и был сильный дух негодования, но он был бессознателен, как у нервных детей бывает иногда. Но я больше приписываю вину тем, кто не сумел к ним подойти и своею [не]аккуратностью вызвал дух негодования.

Расстрелы за преступления в деревнях среди крестьян произвели дурные настроения и сильно действуют на виновников советвласти. Это — главная причина, почему скрывающиеся и мало виновные не хотят добровольно являться [и] без боя сдаться. От сего нужно воздерживаться. Обо всем вышеизложенном предупреждаю, что мой доклад о работе не окончен, кое-чего не выяснено осталось, о чем будет помещено дополнительно. <...>

Особоуполномоченный Алтайской губернской чрезпятерки Толоконников

ЦХАФАК. Ф.р. 9. Оп. 1. Д. 108. Лл. 45–47. Машинописный подлинник