1935 г.
ЯРОСЛАВСКОЕ ВОССТАНИЕ. ОПЕРЕТОЧНАЯ ПРИМАДОННА
БАРКОВСКАЯ, ПРЕМЬЕР ЗАЙОНЧКОВСКИЙ, АРТИСТ ЮРЬЕВСКИЙ И ПОЛКОВНИК
ПЕРХУРОВ. 2-ДНЕВНЫЙ АД.
Я хочу рассказать о событии, в водоворот которого я был брошен слепым
случаем, которое пережил во всех его потрясающих ужасах и которого вряд
ли многим из нашей эмигрантской среды привелось быть свидетелем.
Событие это — знаменитое ярославское восстание. Прежде чем описывать
его, замечу одно: ярославское восстание — наглядный и поучительный
пример того, что могла сделать в борьбе с большевиками маленькая
горсточка отважных бойцов, почти без артиллерии 22 дня выдерживавшая
осаду громадных красноармейских скопищ, с десятками батарей легких и
тяжелых орудий. Если бы таких восстаний, как ярославское, вспыхнуло бы
одновременно хотя бы десяток в других городах России, неокрепшая
советская власть растерялась бы окончательно и белые без особенных
усилий свернули бы ей шею. Но в том-то и трагедия, что Ярославль, никем
не поддержанный, был сломлен после трехнедельного героического
сопротивления!
Начну по порядку. В Петербурге сидеть и бездействовать было и противно и
голодно. И, кроме того, хотелось почувствовать себя опять человеком
сцены, артистом. Я задумал дать ряд концертов в провинции, в приволжских
городах, куда большевизм еще не успел докатиться во всей своей столичной
мерзостности. Сопровождали меня — танцовщица Кожухова, пианист и
управляющий, он же казначей и кассир.
Первым этапом наметили древний Ярославль с его такими же древними
восьмьюдесятью храмами.
В нашем вагоне было много каких-то мужчин. Хотя они пробовали походить
на самых обыкновенных пассажиров, но невольно угадывалась между ними
какая-то конспиративность. В дороге я не придавал этому никакого
значения, но уже на месте, в Ярославле, выяснилось, что все мои спутники
были повстанческим ядром, спешившим «на работу».
Остановились мы в гостинице «Бристоль». Вначале все было тихо и мирно, и
даже красное начальство держало себя довольно прилично, поскольку вообще
это слово может вязаться с оголтелой советчиной. Мой управляющий уже
снял на два концерта Волковский театр, названный так в честь пepвoгo
русского актера.
Ближайшая ночь решительно ничего не предвещала, и мы безмятежно улеглись
спать по своим номерам. Но далеко не безмятежно было наше пробуждение:
мы повскакали с постелей от стрельбы, яростного крика, шума и гама.
Через улицу от нашего «Бристоля» помещались красные пулеметные части, и
вот именно этим зданием в первую голову хотели овладеть повстанцы, и
овладели, взяв двести пулеметов, что дало им возможность сделаться
хозяевами положения и в городе, и на подступах к нему.
Надо ли говорить, что весь остаток ночи был полон тревоги и кровавых
событий. Белые победители расправились с комиссарами и коммунистами и
густо ощетинивали пулеметами старинные ярославские стены и башни...
В «Бристоле» имел жительство видный местный комиссар — не то Нахимсон,
не то Натансон. Его арестовал и увел повстанческий патруль, а через
полчаса он был расстрелян.
Его вдова убивалась страшно. Однако справедливость требует отметить,
что, когда красные подавили восстание и овладели городом, она не
проявила никакого желания мстить белым, да и во время самой осады в
конфликтах наших с гостиничной прислугою она либо держалась
нейтралитета, либо заметно склонялась на нашу сторону. А конфликты
возникали на той почве, что бристольская челядь все время держала себя
вызывающе, немилосердно хамила и грозила нам всевозможными карами, как
только вернется «законная народная» власть. Эта плебейская наглость
отравляла нам жизнь. Но челядь в конце концов получила заслуженный
«урок» и внешне смирилась, запрятав поглубже свою ненависть и злобу...
Этот «урок» заключался в следующем: в «Бристоле» неожиданно появилась
молодая, красивая дама в офицерской форме и с револьвером у пояса.
Выстроив весь штат прислуги и пройдя по «фронту», она заявила, хлопнув
по кобуре с увесистым наганом:
— Послушайте, вы! Если на кого-нибудь из вас поступит хоть малейшая
жалоба, я сама с ним расправлюсь! Помните это и будьте примерными
слугами для тех, кто оплачивает вашу работу!
Челядь моментально притихла и до прихода красных была прямо шелковая...
Кто же эта интересная дама с офицерскими погонами? Она оказалась
примадонной опереточной труппы Барковской, еще до нас выступавшей в
Ярославле.
Мало того, премьер труппы Зайончковский и артист Юрьевский были главными
участниками переворота. Душою же всего был полковник Перхуров, ставший
исторической личностью. Благодаря его энергии, отваге и организаторским
способностям Ярославль оказал беспримерное сопротивление громадным
советским силам, стянутым из Петербурга, Москвы и из других центров.
Ярославская эпопея ждет еще своего летописца. Но и мои беглые
впечатления воссоздадут картину исключительную.
Кромешные дни наступили, когда Ярославль, зажатый в кольцо
большевистских полчищ, подвергся артиллерийскому обстрелу, денно и нощно
долбившему по городу. Церкви, самые высокие точки, выгодные для прицела,
пострадали прежде всего. Одни были разнесены так — не осталось камня на
камне, большинство же пылало и сгорело дотла. Горели казенные
учреждения, дома, тюрьма, хозяйственные постройки. Весь Ярославль был в
огне, и, я думаю, пожар Москвы — бледное отражение того, что мы
наблюдали в этом приволжском городе русских святынь...
Население дни и ночи проводило в подвалах и погребах. Я этого не делал,
не в силу какой-нибудь необычайной храбрости, а потому, что верил в
судьбу. Как и куда ни прячься, того, что назначено тебе,— не избежишь.
Мой восточный фатализм, моя вера в «кисмет» — читатель сейчас увидит —
не лишена основания.
Как мы проводили время?
Вначале все шло вверх дном, а потом притерпелись. Привычка делает
обыденным и будничным самое невероятное. Так и мы свыклись с обстрелом,
с ежеминутной опасностью, свыклись с пожарами, от которых ночью было
светло, как в солнечный день. Чтоб отвлечься и развлечься, музицировали
в определенные часы; для этого служил нам отельный зал с роялем. Пианист
садился за рояль, я под его аккомпанемент пел.
Однажды в наши определенные часы и Кожухова и пианист зовут меня:
— Юрий Спиридонович, давайте послушаем вас!
— Нет настроения,— отвечаю я,— до завтра отложим.
Мое ощущение в действительности нельзя было назвать отсутствием
настроения. Это было нечто более сложное и неопределенное. Меня куда-то
тянуло, мне было как-то беспокойно и волнующе тревожно...
— Пойдемте гулять,— предложил я.
— Гулять? Что вы! Сколько народу так зря на улицах перебито...
— А я все же пойду,— упрямо настаивал я.
— Так и мы с вами,— неожиданно вдруг согласились танцовщица и пианист.
С час мы скитались по городу, вернее, по его развалинам. С
отвратительным металлическим визгом проносились над нашими головами
снаряды. В этих нестерпимо нарастающих звуках были и тоска, и угроза, и
еще что-то, чего не выразишь словами...
А вернувшись в «Бристоль», мы увидели нечто чудовищное: в наше
отсутствие тяжелый большевистский снаряд буквально разворотил в щепы
зал, где мы только чудом не музицировали сегодня. Вместо рояля — груда
обломков. Такую же груду костей и мяса представляли бы и мы, оставайся
мы здесь и не вытяни меня на улицу какая-то неведомая сила...
Говорят — все имеет свой предел, только одна человеческая подлость
беспредельна. Нет, в Ярославле я убедился в беспредельности силы
артиллерийского огня.
Сначала казалось, что дальше уже некуда. Но вот город начал методически
обстреливаться по «квадратам», немецкою системою. Да и вправду,
большевикам пришли на помощь немецкие артиллеристы. Вот когда попали мы
в самое пекло Дантова ада!
Это уже было начало конца. Сопротивляться дальше было выше сил
человеческих. Жиденькие ряды защитников Ярославля с каждым днем таяли, а
у красных и человеческий материал и все остальное возрастало в
галопирующей прогрессии. Перхуровские пулеметы косили тысячи
красноармейцев, а вместо них появлялось новое пушечное мясо III
Интернационала! И тоже тысячами, полками, дивизиями.
Чем питались мы последнее время — лучше не вспоминать! И то мы,
маленькая моя группа, находились в исключительно выгодных условиях.
Повстанческий штаб, пока у самого не иссякли его скромные запасы,
снабжал нас продуктами и минеральной водою. Обыкновенной воды не было —
красная артиллерия разрушила весь сложный аппарат водопроводов.
Напоследок значительная часть населения не выдержала дьявольской
бомбардировки. Не выдержали нервы, не говоря уже о физической опасности.
Тысячи семейств, побросав дома и квартиры, под открытым небом разбили на
берегу Волги какой-то исполинский табор цыган. Но это не был табор
веселья и удалых песен,— это был табор голода, горя и слез...
И вот легендарное сопротивление сломлено. Полковник Перхуров со своим
штабом и сотнею бойцов ночью бежал, с непостижимой ловкостью прорвав
кольцо большевистских войск, обложивших город... А красные, пока еще
ничего не зная, продолжали «крыть» нас снарядами не только полевых
орудий, но и огнем нескольких бронепоездов. И только убедившись, что
Ярославль упорно не отвечает огнем на огонь, затаившийся, вымерший,
только тогда в разрушенный город стали с опаскою и с разведкою вливаться
«победители».
Этот авангард состоял из каких-то уже совсем иррегулярных частей:
какое-то юное, преступное хулиганье в шинелях!.. Советское командование,
взбешенное большими потерями, умышленно бросило это хулиганье в первую
очередь, дабы оно показало мятежному населению, где раки зимуют...
И показали!
Бесчинства, насилия, грабежи, убийства на улицах и в домах — все это
повергло Ярославль в больший ужас, чем двадцатидвухдневный ливень
снарядов.
В первый же день большевики расклеили декрет: в такой-то день, в
такой-то час все мужское население должно явиться на вокзал. Ко всем
уклонившимся будет применена «высшая мера наказания». В переводе же на
их волчий язык — пуля в затылок.
Но даже и эта перспектива не подхлестнула меня пойти на вокзал. И я
остался дома. И поэтому только остался в живых...
На вокзале творилось невообразимое, чудовищное. Мужчины с малейшим
проблеском внешней интеллигентности сгонялись в одно стадо, а потом над
этим стадом учинена была массовая бойня...
Я переждал несколько дней, дал красному зверю упиться вином победы и
кровью побежденных и только тогда заявил о своем существовании.
Мне указали:
— Обратитесь к товарищу такому-то. Он все может...
Товарищ такой-то оказался хамом в кожаной куртке, и хамом довольно
мрачного вида.
— Вам чаво?
— Я артист Морфесси.
— Так это ваши артисты сделали бунт? — обрадовалась кожаная куртка.— Так
я вас, знаете...
Благодарю покорно, в повстанцы влетел!
Внутри и злоба на этого мужлана-головотяпа, и страх за себя. Но, внешне
спокойный, отвечаю:
— Товарищ комиссар, артисты, которые сделали бунт, они уже далеко. Я же
приехал в Ярославль за несколько часов до их выступления... Я приехал
дать два концерта, а вместо этого сам выслушал двадцатидвухдневный
концерт. Да такой — умирая не забуду!..
Кожаная куртка расплылась в улыбке. Так улыбается крокодил, но в тот
момент я подумал одно: лед сломан! Поверил!
Комиссар уже почти благосклонно:
— Стойте, стойте... Чи ж это ваш патрет на усех стенках порасклеенный?
— Мой...
— Так чево же вы от мене хочете?
— Хочу пропуска для меня и тех, кто со мною, на выезд из Ярославля. Мы
потеряли около месяца и желаем наверстать упущенное несколькими
концертами в приволжских городах...
Кожаная куртка не препятствовала нашему выезду. Во всеоружии
соответствующих бумаг мы сели на пароход, спустились по Волге, но в силу
целого ряда соображений отказались от дальнейших выступлений, и было
решено вернуться в Петербург.
И когда через два-три дня мы возвращались через Ярославль, на железной
дороге, за целую станцию до Ярославля, в каждый вагон вошло по два
красноармейца. Они спустили занавески окон совсем наглухо, приказав еще
вдобавок:
— Не сметь в окна глядеть. Перед собою гляди!
Мне все же удалось одним глазом подсмотреть то, что красному
командованию желательно было скрыть от проезжавших мимо Ярославля
пассажиров. А скрыть им хотелось следующее: во-первых, груды хаотических
развалин, в которые превращен был этот великолепный древний город, а
во-вторых, скопление войск, понадобившееся для усмирения горсточки
восставших белогвардейцев.
Действительно, войск было видимо-невидимо. Все запружено было пехотой,
артиллерией, конницей, техническими частями и просто каким-то темным
сбродом в кацавейках, пиджаках и пальто, но с винтовками на веревочках
вместо ремней.
Таковы были мои последние ярославские впечатления...
Опубликовано: Морфесси Ю.С. Жизнь, любовь, сцена: Воспоминания русского
бояна. Париж, 1935. С. 122—130. См. также публикацию: Волга (Саратов).
1993. № 2. С. 123—126.
Назад
Интернет-магазин 
Корзина 
