Фонд Александра Н. Яковлева

Архив Александра Н. Яковлева

 
ЯРОСЛАВСКОЕ ВОССТАНИЕ. 1918
Судебные процессы организаторов и участников восстания. Материалы судебных процессов
Документ №1

Стенографический отчет о процессе над руководителем Ярославского восстания полковником А.П. Перхуровым

15.07.1918
ПРОЦЕСС ПОЛКОВНИКА ПЕРХУРОВА —

ОРГАНИЗАТОРА И РУКОВОДИТЕЛЯ

ЯРОСЛАВСКОГО БЕЛОГВАРДЕЙСКОГО МЯТЕЖА

И ОРГАНИЗАТОРА ВООРУЖЕННЫХ ВОССТАНИЙ

ПРОТИВ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ

В ГОРОДАХ ЕКАТЕРИНБУРГЕ И КОЛЧЕДАНИ

Дело разбирается выездной сессией Верховного Трибунала при Всероссийском Центральном Исполнительном Комитете в г. Ярославле в помещении Городского имени Ф.Г. Волкова театре 15, 16, 17, 18 и 19 июля 1922 года.

Процесс открывается 15 июля в 12 час. 35 минут.

Ульрих189. — Объявляю заседание выездной сессии Верховного Трибунала при Всероссийском Центральном Исполнительном Комитете открытым.

Слушается дело по обвинению бывш. генерал-майора Перхурова в организации мятежа, в борьбе с Красной Армией в [19]18 году в Ярославле и в попытке встать во главе контрреволюционной организации, имея своей целью свержение Советской власти Приуральского округа, в мае [19]21 года, и Теляковского190, обвиняемого в участии в Ярославском белогвардейском мятеже.

Состав суда. — Председательствует Ульрих и члены Денисов и Татаринцев.

Общественный обвинитель Васильев191.

Защитники Коммодов192 и Потемкин193.

[Председатель. — ] Подсудимый Перхуров, Ваше имя и отчество?

Перхуров. — Александр Петрович.

Председатель. — Возраст?

Перхуров. — 46 лет.

Председатель. — Образование?

Перхуров. — Кадетский корпус, Александровское Военное училище и Академия Генерального Штаба по второму разряду.

Председатель. — Когда окончили академию?

Перхуров. — Окончил в [1]903 году.

Председатель. — Ваше происхождение?

Перхуров. — Из потомственных дворян Тверской губернии.

Председатель. — Подсудимый Теляковский, Ваше имя и отчество?

Теляковский. — Всеволод Николаевич.

Председатель. — Возраст?

Теляковский. — 22 года.

Председатель. — Социальное положение?

Теляковский. — Дворянин Ярославской губ[ернии].

Председатель. — Образование?

Теляковский. — Кадетский корпус и Павловское военное училище.

Председатель. — Чин?

Теляковский. — Прапорщик.

Председатель. — Какую должность занимали в последнее время?

Теляковский. — Я служил на ж. д.

Председатель. — Партийность?

Теляковский. — Беспартийный.

Председатель. — Ни к какой партии не принадлежали?

Теляковский. — Ни к какой.

Председатель. — Тов. секретарь, огласите обвинительное заключение.

Секретарь. — Февральская революция 1917 года в России, ознаменовавшаяся свержением монархии и трехсотлетней царской диктатуры, революция, вводившаяся в суровых условиях трехлетней империалистической войны и связанных с ней тяжких лишений, — поставила у власти представителей тех социалистических группировок и той мелкобуржуазной демократии, которая, хотя и считала себя в оппозиции господствовавшему империализму, на деле стояла за продолжение кровавой бойни народов и в этой войне была заинтересована.

Представленное вождями мелкобуржуазных социалистических партий Временное Правительство 1917 года, заменявшее принцип классовой борьбы к соглашению непримиримых по своей природе классов — буржуазии и пролетариата, проявляя крайнюю и решительную и неопределенную политику в вопросах экономической жизни страны, как-то: в вопросе о земле, о рабочем законодательстве, а также и национальном вопросе, кроме того держалось явно соглашательских тенденций во внешней политике, отстаивая продолжение и участие России в империалистической бойне, затеянной капиталом.

Подобная политика, сводившаяся к предательству интересов трудящихся масс, воочию доказала пролетариату и крестьянству России, что уничтожение эксплуатации невозможно без завоевания политической власти, и поставила трудящиеся массы России перед вопросом с необходимости второго переворота и привела их к Великой Октябрьской Революции и к установлению в России — в центре и на местах — власти Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов.

Отклонение Учредительным Собранием предложенной ему декларации, принятой Всероссийским съездом Крестьянских Депутатов 3 января 1918 года, содержавшей в числе других вопросов пункты признания отмены частной собственности на землю и требование о проведении определенной мирной политики в вопросе войны и политики разрыва тайных договоров, имело своим послесловием разгон Учредительного Собрания в январе 1918 года и подписание Брестского мира, принятого и ратифицированного Советом Народных Комиссаров и четвертым Всероссийским съездом Советов в марте 1918 года.

Немедленно после октябрьского переворота в Москве и других городах России возникают тайные организации, преимущественно военные, объединявшие значительное число высшего кадрового офицерства, выбитого из колеи революцией, ломкой монархического строя и начавшейся частичной демобилизацией армии — офицерства, стоявшего на национальной точке зрения и настаивавшего на продолжении войны с Германией.

По утверждению одного из видных представителей этого течения впоследствии члена Союза защиты родины и свободы194 Дингоф-Деренталь, поместившего об этом статью в выходивших в Екатеринбурге «Отечественных Ведомостях» в № от 24 сентября 1918 года (см. «Красную книгу ВЧК», стр. 14), таких организаций в одной Москве насчитывалось около десятка. Среди них были совершенно независимые организации, руководимые ранее сложившимися офицерскими организациями и обществами. Другие организации создавались под крылом политических партий К[онституционных] Д[емократов], С[оциалистов]-Р[еволюционер]ов и меньшевиков. Наконец, так как в это время уже возникли политические группировки из обособленных прежде общественных групп, группировки, ставившие себе целью вооруженную борьбу с большевиками, то офицерские элементы входят так же и в эти организации.

Такое дробление сил, представленных в ряде тайных и явных организаций с различными политическими оттенками, но близких по социальному своему составу, не связанных на деле, но родственных по преследуемой ими цели — свержение Советской власти — до самой весны 1918 года, не давало возможности проявить определенную планомерную деятельность.

Было, по утверждению Дингоф-Деренталь, много попыток к объединению этих организаций, но они кончались ничем, потому что за дело объединения брались или люди, не обладавшие достаточным организаторским талантом, или партийные, недостаточно развитые.

Эту «славную» роль руководителя и организатора всех контрреволюционных сил для борьбы с Советской властью взял на себя, прибыв в марте месяце в Москву, Борис Савинков, ближайшим его помощником и начальником штаба объединенной организации состоял привлекаемый по настоящему делу бывший полковник старой армии, впоследствии генерал-майор армии Колчака196 Перхуров Александр Петрович.

Следственным по делу материалом и показаниями самого Перхурова устанавливается, что последний познакомился с Савинковым через своего приятеля помещика Кошелева вскоре по своем приезде в Москву в феврале 1918 года. От Кошелева Перхуров узнал, что в Москве находится Савинков, прибывший, как усматривается из слов ближайшего его помощника Дингоф-Деренталь («Красная книга», стр. 14), с Дона как члена гражданского совета при генерале Алексееве — «с определенным поручением последнего организовать и по возможности объединить офицерские силы Москвы без различия партий и направлений на единой патриотической основе, а также связаться с московскими общественными элементами». Кошелев передал Перхурову, что Савинков подыскивает подходящих людей, годных в качестве организаторов в деле воссоздания мощи старой армии и борьбы с Советской властью и что Савинков через него, Кошелева, просил Перхурова зайти к нему на квартиру.

Сам Перхуров так рассказывает об этом моменте: имея весьма смутное представление о Савинкове, я знал, что он принадлежит к группе малосимпатичных мне эсеров и колебался. Но Кошелев уверял его, что Савинков не то вышел, не то исключен из партии эсеров, после чего он, Перхуров, согласился. На свидание с Савинковым Перхуров отправился вместе с Кошелевым. Савинков жил где-то возле Сретенки, в гостинице в Соболевском переулке; на этом свидании Савинков высказывал свои взгляды о значении для России (но не для русской революции, конечно) продолжения борьбы с Германией, о необходимости создания в этих целях целостной, сильной организации и предложил Перхурову принять участие в этой работе.

Тут же Перхурову было указано, что существовавший в это время в Москве, в одном из переулков Маросейки, «Великорусский» союз преследует те же цели, объединяя лиц разных политических убеждений; с этой группой Перхурову было предложено связаться, что он отчасти и выполнил.

В результате нескольких свиданий с Савинковым, которые Перхуров имел с ним на разных квартирах Москвы, Перхуров выяснил, что при Савинкове имеется группа «особо доверенных лиц», ближайших его помощников, фамилии коих держались в строгой конспирации. Из них Перхуров знал присяжного поверенного офицера Виленкина197 — члена К[онституционно-]Д[емократической] партии, Пирогова198 — с[оциалиста]-р[еволюционера], врача Григорьева199 — Плехановца200, вышепоименованного Дингоф-Деренталя — неопределенной политической окраски, а также Алексинского201 и полковника Гоппера и Бреде202 — беспартийных (т. 1, л. д. 7).

Эта группа лиц разъезжала по уездам и городам, создавала организации на местах и давала сведения центру — о тех организациях, с которыми удавалось связаться.

Между прочим, — показывает Перхуров, — врач Григорьев, ездивший в Рыбинск, Кострому и Ярославль, привез сведения, что там имеются организации, с которыми ему удалось связаться, причем «особенно хороши» организации в Рыбинске и Ярославле, но они нуждаются в должных средствах. К этому же времени Савинков сообщал, что союзники изъявили желание дать денежные средства при условии фактических доказательств, что движение будет народное, а не отдельное каких-нибудь классов. Что союзники были осведомлены о характере и составе организации, ставя указанные условия — народности характера движения, — видно хотя бы из той же статьи Дингоф-Деренталь в «Отечественных Ведомостях», от 24-го ноября 1918 года за № 13 («Красная Книга», стр. 13). В этой статье Деренталь пишет: «Единственным элементом, искренно и безоглядно пошедшим на зов борьбы за родину, было все то же русское офицерство. Организация сразу приняла исключительно военный характер, ибо пополнялась и расширялась одними офицерами». А в другом месте: «В учреждениях штаба, начальником которого был Перхуров, было занято от 150 [до] 700 человек».

Переговоры с союзниками, по показанию Перхурова, велись к тому, что французы обещали не только денежную, но и реальную помощь, если они будут уверены, что войска будут встречены русским народом дружелюбно и будут поддержаны русскими военными силами.

Организация, возглавляемая Савинковым, получила к этому времени название «Союза защиты родины и свободы». Штаб организации находился в Москве — Молочный переулок, д. № 2 — помещение Амбулаторной лечебницы. Начальником штаба состоял полковник Гоппер, смененный вскоре Перхуровым, заведующая конспиративным отделом, квартирами и документами врач Никитина203, а начальником Особого отряда (10—12 человек), находившегося в непосредственном распоряжении Савинкова — Пирогов, заведующий пехотным формированием капитан Пинка204, кавалерийским упомянутый Виленкин, артиллерийским формированием Жуковский205, заведующий разведкой и контрразведкой полковник Бреде.

У каждого из упомянутых лиц были свои помощники, из которых только очень немногие имели доступ в помещение штаба организации.

С Савинковым, когда он являлся в штаб на заседание, обыкновенно являлся Дингоф-Деренталь, одной из главных ролей которого являлось, по показанию Перхурова, ведение переговоров с представителями союзных держав, так как Деренталь владел многими языками и был, по заявлению Перхурова, «талантливым и умеющим говорить человеком».

В результате «талантливых и убедительных» переговоров деньги от союзников этим талантливым человеком, конечно, были получены.

Но французская миссия, очевидно, знала, с какими представителями и какой части народа она имела дело и, давая деньги союзу, обязывала последний в представлении соответствующей отчетности.

— Организация, — показывает Перхуров, — существовала главным образом на средства, получаемые от союзников, и в частности от французской миссии. Суммы сейчас не припомню, хотя отчеты, составлявшиеся Григорьевым, видел. Во всяком случае, получка в июне месяце 1918 года была больше миллиона рублей.

Об этой финансовой стороне организации в первом периоде ее деятельности говорит также Деренталь: «с полдюжины людей в качестве помощников, с пятью тысячами рублей основного и организационного капитала было так же трудно вести серьезную работу в Москве, как в песчаной пустыне. Неожиданная крупная денежная помощь со стороны — от чехо-словаков через профессора Масарика206 — позволила сразу повести дело на широкую ногу». Задержанный после раскрытия Московской организации Иванов (он же Мешков Виктор Львович) показал, что работали они главным образом на средства французов, американцев и англичан.

В мае месяце в союзе насчитывалось, по словам Перхурова, около 2000 человек, и наиболее активные члены союза, в том числе и начальник штаба Перхуров, вели переговоры с другими организациями в целях объединения их деятельности.

К таковым относились организации эсеров, народных социалистов207 и др. Были и еще какие-то боевые дружины, причем некоторые из них насчитывали не более семи человек, а некоторые, по выражению Перхурова, оказались «форменным пуфом».

Когда в апреле месяце 1918 года встал вопрос о назначении военного руководителя, то долго не могли остановиться на чьей-либо кандидатуре, таких в организации не было ни одного подходящего генерала — значительной боевой известности и обладавшего нравственными качествами, делавшими его приемлемым без особых прений. Остановились, наконец, на кандидатуре генерала Болдырева208, бывш. командира 43-го корпуса, находившегося в это время в Петрограде и /уже, находившегося в это время/ в «союзе родины» не состоявшего.

Посланный к Болдыреву передал ему приглашение от имени союза и сообщил, что основными положениями организации являются: беспартийность и продолжение борьбы с Германией и восстановление армии. Посланный вернулся с ответом, что Болдырев охотно принял предложение, ценя главным образом «беспартийность» организации, но в назначенный срок Болдырев в Москву не явился, и вскоре оказалось, получив одновременно приглашение и от партии С[оциалистов]-Р[еволюционеров] и ценя «беспартийность», принял на себя руководство группой С-Р.

Союз достигнул наибольшей силы и развития, каких только можно достигнуть в порядке тайного сообщества при наличии разных комиссий по борьбе с контрреволюцией. Наступил тот психологический момент в жизни, когда организация должна была или проявить себя, немедленно [выйдя] из подполья на свет Божий, или начать неизбежно внутренне разлагаться. С технической стороны все шло прекрасно: были деньги, были люди. И организация решила себя проявить: были намечены вооруженные восстания одновременно в Рыбинске, Ярославле и Муроме. Необходимо отметить, что выбор указанных городов как исходных пунктов восстания явился следствием переговоров с союзниками, которыми было признано для военных действий наиболее целесообразный район верхнего Поволжья.

В июне месяце 1918 года Перхуров, носивший кличку Петра Михайловича, был послан Савинковым в Ярославскую организацию для отвоза туда денег и с целью выяснения на месте сил и средств этой организации, во главе которой стоял полковник Константин Лебедев. При этом Савинков поручил Перхурову поторопить работу организации, так как, по его словам, момент считался очень важным и рассчитывалось приурочить ко дню Ярославского мятежа момент высадки десанта на Мурмане и Архангельске.

Передав деньги Лебедеву и получив от него весьма сбивчивые сведения о состоянии организации и ее средствах, Перхуров, пробыв в Ярославле три дня, вернулся в Москву и доложил Савинкову, что, несмотря на уверение Лебедева, в основательности и удовлетворительном состоянии организации он, Перхуров, сомневается.

В конце июня Перхуров снова был послан в Ярославль с категорическим приказанием Лебедеву ускорить работу организации и установить с полной точностью численность организации. Перхурову было предложено Савинковым не вмешиваться в работу Лебедева, наблюдать за ней и проверять, насколько возможно, правильность сведений и материалов, представляемых Лебедевым. Вся подготовительная работа в Ярославле должна была быть кончена с таким расчетом, чтобы к 1 июля была полная готовность к выступлению, т.к. союзники назначили крайний срок на 4 июля, к каковому времени их суда будут выжидать результатов на рейдах Мурмана и Архангельска для высадки. Передав Лебедеву эти приказания, Перхуров жил под фамилией Погодина Александра Алексеевича, на какое имя ему был выдан паспорт Савинковым, вошел в работу организации, ознакомившись тщательным образом с руководителями организации, со степенью ее подготовки, наличием связи, оружия, артскладов и т.п. В Ярославской организации в этот момент существовал раскол, вызванный нераспорядительностью и бездеятельностью Лебедева и отчасти недоверием к нему. Все это повлекло за собой создание «малого штаба» преимущественно из молодежи, во главе которой стоял князь Шервашидзе209 и Перлин.

Вернувшись в Москву и доложив Савинкову о положении дел в Ярославской организации, Перхуров получил приказание снова вернуться в Ярославль и принять все меры к тому, чтобы восстание было организовано к четвертому июля, после чего Перхурову надлежало выезжать в Рыбинск, где будет находиться ж Савинков для руководства всеми восстаниями. Непосредственным руководителем восстания в Рыбинске Савинков назначил полковника Бредэ.

На вопрос Перхурова, через сколько дней можно ожидать помощи в Ярославле, Савинков заявил, что не далее как через четыре дня, так как союзники определенно предложили продержаться только четыре дня, после чего они двинут свой десант на общую поддержку, а из Рыбинска можно выделить и патроны, и артиллерию, и людей.

Указанные обстоятельства, касающиеся связи с союзниками, и их непосредственное участие деньгами и реальной силой в деле организации восстаний против власти Советов находят себе полное подтверждение в статье ведшего переговоры с союзниками — Деренталем («Кр. кн.», стр. XI). «В связи с ожидаемым десантом союзников в Архангельске решено было поднять восстания на Волге, во Владимире, Муроме и Арзамасе. Во всех этих пунктах имелись уже местные организации союза. Полученные не только определенные сведения, — пишет Деренталь, — но и просьба приурочить именно к нему начало открытых действий против большевиков из политических соображений, заставили назначить 6 июля — днем выступления во всех вышеуказанных местах.

— Ярославско-Рыбинское выступление, — говорит дальше Деренталь, — организационно были тесно связаны одно с другим и одно без другого теряли самостоятельное значение».

Прибыв в третий раз в Ярославль, Перхуров, ввиду выраженного «малым штабом» желания, принял на себя руководство Ярославским объединенным отрядом, а также встал и во главе Гражданского Правления.

Разработанный Перхуровым план действий, по его собственным показаниям, состоял в следующем: в первую голову захватить артиллерийский склад, снабдить мятежников оружием и патронами, для чего к назначенному часу должны были доставить к складу вагоны.

Пополнив недостающее вооружение в Ярославле, переслать оружие для вооружения крестьян на местах. Лошадей решено было взять из ассенизационного обоза, расположенного вблизи Артсклада. После этого по прибытии броневика и автомобиля из отрядов, в коих были входившие в организацию офицеры, двинуться к помещениям, занятым войсковыми частями, пользуясь ночным временем и небрежным охранением, войти в них и предложить сдать оружие. В дальнейшем предполагалось объявить обязательную мобилизацию офицеров и тем пополнить свои ряды. После захвата Артсклада, проведенного под непосредственным руководством и при участии самого Перхурова, двинулись к помещениям, причем по гостинице Кокуева был дан орудийный выстрел.

— Распределив людей по отрядам, — показывает Перхуров, — согласно намеченному плану и дав каждому из них определенную задачу, я с оставшимися 30 человеками при двух орудиях и зарядных ящиках двинулся в город, держа направление к гимназии Корсунской, где было намечено место для Штаба. По приходе в гимназию были получены скоро донесения о бескровном занятии телеграфа, телефона и еще некоторых пунктов, в том числе и дома Лопатина. Запись добровольцев достигла, по словам Перхурова, шести тысяч человек, из коих рабочих прибыло несколько десятков человек. Первый Советский полк, несмотря на то, что представители его — командир интернациональной роты — обещали полный нейтралитет при условии, что восставшие их не тронут, выступил против мятежников через час после вышеуказанного разговора о Перхуровым. Из помещения гимназии штаб вскоре перешел в помещение захваченного белогвардейцами Государственного Банка.

Начальником охраны штаба состоял привлекаемый по настоящему делу — бывш. поручик Теляковский Всеволод Николаевич.

События, развернувшиеся в Ярославле после захвата власти мятежниками 6 июля 1918 года, находят себе полное освещение в официальных донесениях Советского правительства, опубликованных в «Известиях ВЦИК» №№ 156—157 за 1918 год ( «Кр. кн.», стр. 101).

В первый же день белогвардейской власти были расстреляны председатель уездного исполкома Закгейм, бывш. председатель Губисполкома Доброхотов, Губвоенком левый эсер Душин210, Окрвоенком Нахимсон и много других рядовых работников.

Дикая картина расстрела Нахимсона и Закгейма находит себе описание в показаниях арестованного белогвардейцами свидетеля Путкова Петра Филипповича и др. очевидцев этой расправы («Красная книга», стр. 102—109).

Аресты производились на квартире и на улицах. Причем арестовывали всех, имеющих то или иное отношение к Советам. Было арестовано около 200 человек советских служащих и красноармейцев, причем одну группу арестованных в числе 109 человек бросили на баржу с дровами, наполненную до дна водой, обрекая, таким образом, их на голодную смерть и не давая никакой помощи. Во время обстрела города артиллерией белогвардейцы перевозили баржу на места, наиболее подвергающие-ся обстрелу. Вследствие этого три товарища были убиты и несколько ранено.

Стоящий на берегу караул не допускал подняться с баржи даже за водой, и несколько человек, приносивших воду, были ранены. Дня за два до освобождения поименованных товарищей отрядом красной армии из их среды было вызвано по списку 22 человека из числа членов Исполкома и ответственных советских служащих и с пинками и ругательствами уведены неизвестно куда. В это число вошли т.т. Большаков, Гарновский, Контовт, доктор Троицкий, Попов, Курякин и др.

По захвате власти в Ярославле Перхуров издает ряд воззваний и постановлений к населению города — («Красная книга», стр. 11—20).

«Власть большевиков в Ярославской губернии свергнута, — объявляет Перхуров в своем воззвании, озаглавленном «граждане». — То, что произошло в Ярославле, произошло в тот же день и час по всему Поволжью. Мы действуем вместе с Сибирским и Самарским правительством и подчиняемся общему главнокомандующему, старому генералу Алексееву. Северной Армией командует старый революционер Борис Савинков. Все, кто способен носить оружие, пусть идет в добровольческую армию».

Воззвание подписано «Главноначальствующий, командующий Северной Добровольческой армией Ярославского района полковник Перхуров».

В другом образце белогвардейского творчества, изданном 13 июля, в постановлении того же главноначальствующего Ярославской губернии командующего вооруженными силами Северной добровольческой армии Ярославского района полковник Перхуров объявляет всем гражданам Ярославской губернии, что со дня опубликования настоящего постановления и в целях воссоздания в губернии законности, порядка и общественного спокойствия «признаются отныне уничтоженными все законы, декреты и распоряжения так называемой Советской власти, как центральной в лице Совета Народных Комиссаров, так и местной в лице Советов Рабочих, Крестьянских и Красноармейских Депутатов».

Но Перхуров не ограничивается лишь одной отменой органов и постановлений Советской власти. Отменяется все, что напоминает революцию, хотя бы и февральскую: так — п. 5-м отменяются действия и положения Временного Правительства о губернских и уездных комиссарах, о милиции, о губернских, уездных и волостных земельных комитетах. Зато восстанавливаются в полной мере волостные старшины, урядники и общая полиция.

Следствием по настоящему делу установлено: что Перхуров не оставался в Ярославле до момента ликвидации мятежа, а, убедившись лучше и раньше других, как начальник штаба, в бесплодности поднятого кровавого восстания, под видом вылазки из города с целью ударить в тыл наступавшему с Северной стороны красному отряду, с риском для жизни подобрал себе дружину в 50 человек, на одном из пароходов вырвался из города и, высадившись в безопасном месте, пробрался частью Волгой, частью пешком до Казани, вскоре занятой чехо-словаками. Перед своим уходом из Ярославля захватил с собою по его собственному приказанию около 40 000 рублей. По занятию Казани чехо-словаками Перхуров поступил на службу в армию Колчака и получил производство в генералы-майоры за боевые отличия против Красной Армии и отступал с армией Колчака до реки Лены, когда в марте месяце 1920 года в районе Жирейска Иркутской губернии попал со своим отрядом в плен и был отправлен в Иркутский Концентрационный Лагерь. Будучи впоследствии переведен в Челябинский лагерь, Перхуров в конце 1920 года, пройдя фильтрационную комиссию при Омском отделении первой трудовой армии в г. Екатеринбурге, был в феврале месяце 1921 года освобожден из Концлагеря и направлен в распоряжение штаба ПРИУРВО, где и был зачислен в резерв штаба, исполняя, как военный специалист, отдельные поручения Штаба, — получил в частнос- ти приказания от командующего войсками округа тов. Крачковского, составил инструкцию по разведке, войсковой, агентурной и контрразведке (т. 1, л. д. 31).

Вскоре же после своего освобождения Перхуров, находясь на ответственной командной должности в красной армии, принимается за организацию вооруженного восстания в Екатеринбургской губернии, для чего связывается с некоторыми враждебными Советской власти офицерскими группами, находившимися как в самом Екатеринбурге, так и в Колчедани и Шадринске.

Приглашение генерала Перхурова в качестве руководителя восстанием состоялось по инициативе подполковника казначея военных курсов Голованенко Василия Родионовича, в свою очередь связанного через гр.гр. Казанцева и Калинина с вооруженной бандой зеленых, расположившихся в лесу возле Травянки.

Все они — Голованенко, Казанцев и Калинин, а также войсковой старшина Богаевский вербовали людей и поддерживали связь со всеми как противосоветскими группами, так и бандами зеленых и дезертиров, рассыпанным по окрестностям в результате [разгрома] армии Колчака. Собрания активных руководителей подготовлявшегося восстания происходили у Казанцева.

Для осуществления плана действий решено было захватить в г. Колчедани склад с оружием на курсах, где Богаевский и Голованенко состояли на службе — первый в должности преподавателя фехтования, а второй — казначея, и в дальнейшем захватить Каменск, ст. Богданович и Камышлов. На квартире у Богаевского Калинин говорил на собрании, что в Каменске есть семь пулеметов, 2000 винтовок на одном из складов. Поэтому решено было в первую очередь занять г. Каменск.

Заручившись согласием своих единомышленников и соучастников по организации на приглашение Перхурова, который был известен Голованенко как руководитель восстаний, Голованенко отправился в Екатеринбург, имея в виду найти там знакомых офицеров, сидевших в Лагере вместе с ним, а также переговорить с Перхуровым.

«Переночевав на квартире у Перхурова, — показывает Голованенко, — я на второй день предложил генералу Перхурову, чтобы он взялся быть руководителем нашей организации, который согласился и пообещал прибыть к нам с другими офицерами: 1) Голубевым Константином, 2) братом своим Перхуровым, служившим в Губземотделе и казачьим офицером Буровым».

Опрошенный на следствии в Екатеринбургской Губчека Казанцев показал, что, будучи послан около 13 мая к Перхурову с письмом от Голованенко и передав ему, что его, Перхурова, в Колчедани ждут, получил совет от Перхурова, что он, Перхуров, рад взяться за это дело и когда приедет туда, то разработает план действий в целях подготовки восстания. В это же свидание Перхуров спрашивал, как лучше попасть в Колчедань — по железной дороге или пешком. О курсах всеобуча в Колчедани Перхуров и находившийся при этой беседе посвященный в планы Буров говорили, что «там люди свои и они сразу пойдут за нами».

Опрошенный на следствии Богаевский показал, что он действительно входил в организацию, подготовлявшую вооруженное восстание против Советской власти в Екатеринбурге и что ему, Богаевскому, было известно, что он присутствовал на собрании в квартире Казанцева, когда Голованенко высказывался за приглашение Перхурова в качестве руководителя, причем подлинные слова его были: «Мы здесь одни ничего не сделаем, а нужно съездить в Екатеринбург, пригласить генерала Перхурова, который руководил восстаниями в 1918 году в Ярославле и может руководить и здесь».

По возвращении из Екатеринбурга Голованенко сообщил ему, Богаевскому, и др. о согласии Перхурова. «Мы знали, — показывает Богаевский, — о готовившемся восстании и вели подготовительную работу, но дело не выходило, а потому был вторично послан в Екатеринбург к генералу Перхурову Казанцев, дабы Перхуров скорей прибыл в нашу организацию».

«Захват ружейного склада на курсах, — говорит в том же показании Богаевский, — мы предполагали произвести свободно, потому что караул был малочисленный и несостоятельный. Означенная операция облегчалась еще тем обстоятельством, что бывш. заведующий оружейным складом Головинов Евстафий жил на одной квартире с Богаевским и в деле организации был посвящен».

Показаниями привлеченного по делу организации Екатеринбургского восстания бывш. войскового старшины Бурова Петра Васильевича также устанавливается, что о существовании организации ему, Бурову, было известно от Богаевского, с которым и обсуждались впоследствии перспективы полагавшегося восстания.

О Богаевском же в свою очередь спрашивал Бурова Перхуров в беседе, происходившей по приезде из Колчедани Казанцева, причем Перхуров предупредил, что здесь люди свои и можно говорить безопасно. В присутствии Бурова Перхуров расспрашивал Казанцева об имеющихся в Колчедани силах, оружии и продовольствии.

Дополнительно опрошенный 31 мая 1921 года Буров показал, что Перхуров ему говорил, что разыскивает какого-то офицера, который входит в контр-революционную организацию в самом Екатеринбурге. Когда Буров предложил использовать его для целей восстания работавших в Губтрамоте китайцев, Перхуров возразил, что эта публика годится только на грабеж.

Показаниями тех же Богаевского, Казанцева и Бурова, а также и показаниями самого Перхурова кроме того установлено, что Перхуров в начале мая собирался выехать тайно в Колчедань, для чего предварительно отправил через Казанцева часть своих самых необходимых вещей через некоего Бодунова.

Энергичной работой Особого Отдела Екатеринбургской Губчека все участники организации во главе с Перхуровым были в мае месяце 1921 года арестованы, и готовившееся восстание было предотвращено.

Привлеченный по сему делу в качестве обвиняемого Перхуров Александр Петрович, дав исчерпывающие объяснения по вопросу о своем участии в деле организации и руководства ряда восстаний против Советской власти в 1918 году, в отношении подготовки Екатеринбургского восстания, участие свое отрицает, признавая себя виновным лишь в том, что действительно хотел бежать в Колчедань, мотивируя цель побега невыносимыми для него моральными и материальными условиями жизни в Советской Республике. Распоряжением ГПУ следственный материал, касающийся деятельности Перхурова в Екатеринбурге, был из дела Екатеринбургской Губчека — об организации восстания в Екатеринбургской губернии — выделен для приобщения к материалу об организации Ярославского восстания в 1918 году и передан в дальнейшем в Верховный Трибунал ВЦИК.

Предварительным по делу следствием в отношении привлеченного по сему делу участника Ярославского мятежа Теляковского Всеволода Николаевича и главным образом показаниями самого Теляковского — устанавливается:

Теляковский в апреле месяце 1916 года окончил Ярославский Кадетский корпус и 1 декабря Павловское военное училище, имея 161/2 лет от роду.

По демобилизации [из] армии вернулся в Ярославль в феврале 1918 года и поступил на службу контролером на железную дорогу.

В Ярославле Теляковский встретился со своими товарищами по корпусу, и одним из них, Левицким, он был привлечен к участию в готовящемся восстании. От Левицкого он же получил задание завербовать еще несколько человек, но выполнить этого не мог, так как при разговорах с некоторыми своими товарищами выяснил, что все сии уже завербованы. Удалось привлечь одного только Николая Гурьянова.

Накануне восстания Теляковский получил приказание от Левицкого зайти вечером к его товарищу Варенцову, где он, Теляковский, от своего ротного командира получит соответствующие указания. Теляковский в назначенный час не пришел, а наутро узнал, что город в руках восставших. Ввиду приказа Главноначальствующего Перхурова о явке в штаб всех бывших офицеров он, Теляковский, явился в штаб для регистрации, где и был назначен в команду по охране штаба, помещавшегося в здании Женской гимназии близ Спасского монастыря. Но [по] переводе штаба из помещения гимназии в помещение Государственного Банка Теляковский также оставался в охране штаба и за два дня до ликвидации мятежа был переведен на боевой участок, находившийся под командой штабс-капитана Поборчего, и в этот же вечер, находясь во дворе, был тяжело ранен выстрелом с колокольни, находившейся напротив.

Будучи отправлен в лазарет ввиду полученного ранения, находился на излечении до ноября месяца 1918 года и арестован 25 апреля 1921 года.

Признавая себя виновным в участии в Ярославском мятеже, Теляковский утверждает, что раскаивается в своих действиях, каковые объясняет своей молодостью (ему тогда еще не было 18 лет), условиями воспитания и политической незрелостью.

Начиная с 1919 года, он все время находился в Советской России и своей повседневной работой на советской службе старался принести посильную помощь Республике и влиться в семью трудящихся.

На основании вышеизложенного и данных предварительного следствия предъявляется обвинение:

I) Перхурову Александру Петровичу 45 лет, происходящему из потомственных дворян Тверской губернии, бывш. генерал-майору армии Колчака в том, что

1) вступив в марте месяце 1918 года в заведомо контрреволюционную организацию, именовавшуюся «союзом защиты родины и свободы», являлся активным руководителем и организатором в контрреволюционных в ряде городов Советской Республики вооруженных восстаний, направленных к свержению власти рабоче-крестьянских Советов и рабоче-крестьянского правительства, в осуществление чего он, Перхуров а) поддерживал связь и руководил работой контрреволюционных организаций в г.г. Ярославле, Рыбинске и Муроме, снабжая их деньгами, людьми и оружием, также через члена центральной организации Деренталь имел сношение с представителями иностранных государств, склоняя их к вооруженному вмешательству в дела Республики; б) разработал план вооруженного восстания в гор. Ярославле и лично руководил захватом артиллерийского склада и ряда других учреждений в городе; в) в обстановке народного волнения издал ряд воззваний к населению гор. Ярославля, содержавших призыв [к свержению] власти Советов путем насильственных действий и активного противодействия рабоче-крестьянскому правительству, следствием чего явились массовые расстрелы ответственных советских работников.

2) Бежав после Ярославского восстания в Казань, добровольно вступил в армию Колчака и, получив производство в генерал-майоры, участвовал в боевых действиях против Красной Армии вплоть до февраля 1920 года, когда был захвачен в плен красными частями.

3) В начале 1921 года, находясь в г. Екатеринбурге на ответственной командной должности при штабе ПРИУРВО, принял через офицера Голованенко предложение от белогвардейской контрреволюционной организации в г. Колчедани взять на себя руководство и организацию в г. Колчедани, Каменске и др. местах вооруженных восстаний в целях свержения Советской власти, каковые деяния Перхурова предусмотрены ст. ст. 58, 59 и 2 ч. 69 ст. Уголовного Кодекса РСФСР.

II) Теляковскому Всеволоду Николаевичу, 22 лет, происходящему из дворян г. Ярославля, бывш. прапорщику, в том, что, примкнув незадолго до восстания к Ярославской организации «Союза защиты родины и свободы», в первый же день захвата власти в г. Ярославле мятежниками добровольно явился в штаб Перхурова и принимал участие в восстании против Советской власти и Красной Армии, состоял сначала в команде по охране штаба восставших, впоследствии находясь на боевом участке капитана Поборчего, где и был ранен, каковые деяния Теляковского предусмотрены ст. 60 Угол. Кодекса РСФСР.

Поименованные Перхуров Александр Петрович и Теляковский Всеволод Николаевич подлежат суду военной коллегии Верховного Трибунала ВЦИК.

Старший следователь Верховного трибунала ПРИГОЖИН

Вызову в судебное заседание подлежат: Перхуров Александр Петрович — под стражей и Теляковский Всеволод Николаевич — освобожденный под подписку.

Старший следователь ПРИГОЖИН

Председатель. — Объявляю перерыв на 5 минут.

Председатель. — Заседание возобновляется. Подсудимый Перхуров, признаете себя виновным?

Перхуров. — В той части, которая касается Ярославского восстания и подготовительной работы к нему, признаю за исключением некоторых деталей. Виновность в участии в восстании в Екатеринбурге отрицаю.

Председатель. — Значит, отрицаете третий пункт?

Перхуров. — Да.

Председатель. — Подсудимый Теляковский, признаете себя виновным?

Теляковский. — Признаю.

Председатель. — Подсудимый Перхуров, Вы когда-нибудь раньше, до знакомства с Савинковым, состояли в каких-нибудь партиях?

Перхуров — Не состоял и никакого касательства не имел.

Председатель — Ни с какими политическими партиями ничего общего не имели?

— Не имел.

— В частности, с партией эсеров в [19]17 году?

— Представители единичные были, но по тем данным, которые были, у меня к ним оставалось почему-то несимпатичное впечатление. Вообще я — противник всякой партийности. Если я и имел дело с ними, то только как с частными людьми.

— В период Октябрьской революции находились в каких должностях?

— Меня революция захватила на Румынском фронте. Я командовал 3-им стрелковым дивизионом. В период революции я оставался на фронте. Потом в марте месяце меня перевели на Рижский фронт, где и командовал эскадроном до октября месяца 17 года. Все время был в 12-ой армии.

— Летом [19]17 года где Ваша часть была?

— Первоначально на Митавском шоссе, Полесское лесничество.

— В то время Вас не выбирали ни в какие исполнительные комитеты — полковые, дивизионные, армейский?

— Нет, не выбирали.

— В офицерский не входили?

— Нет.

— С полковником Елизаровым были знакомы?

— Был знаком. Николай... забыл, как отчество...

— Я говорю про военного инженера.

— Нет, такого не знаю.

— С Кучиным Вам не приходилось встречаться?

— Кажется, ни разу. Нет.

— Вы занимали строевые должности?

— Исключительно строевые.

— Но Вы ведь кончили Академию Генерального Штаба?

— Да, по второму разряду.

— После отхода 12-ой армии на север Ваша часть куда направилась?

— Мы ушли на Зегевольд. Затем у меня там осталась только вторая батарея, и мы остановились у местечка Митава. Я должен был принять участие в работе военных курсов в Вендене. Но тут курсы открыть не удалось, их перевели в Юрьев. Там я был до конца декабря 1917 года.

— Значит, ноябрь — декабрь Вы провели в Вендене?

— В Юрьеве, потому что в Вендене не удалось курсы организовать.

— Потом что случилось?

— В декабре месяце, когда офицерские должности были уничтожены, я, как солдат, достигший 41-летнего возраста, имел право на демобилизацию. Получил документы и уехал, и батальон был отправлен в Ямбург на расформирование.

— Вы не были на выборных должностях?

— Нет. В школе я был комиссаром школы, выборным.

— Начальником фактически?

— Нет, не начальник.

— В начале ноября Исполнительный Комитет 12-ой армии был во главе с Нахимсоном, и комиссары всех частей были исключительно из членов политических партий. Поэтому не ясно, почему вы были комиссаром школы?

— Я об этом сейчас не припомню как следует. Это было всего несколько дней, и моя деятельность не проявилась. Ведь это была не войсковая часть, а просто школа численностью в 40—50 человек.

— Лично с Нахимсоном Вам не приходилось сталкиваться?

— Нет, не приходилось. В Юрьеве положение наше было нейтральное: до нас никто не касался, и наша жизнь шла самостоятельно. Это был период затишья. Потом я из Юрьева приехал в Бахмут, Екатеринославской губернии, где я оставил свою семью на время войны.

— Сколько времени Вы были в Бахмуте?

— Дней 5—6. После этого я вернулся в Москву.

— Т.е. как вернулись. Значит, Вы раньше там были?

— Я поехал через Москву, а потом из Бахмута направился опять в Москву. В Бахмуте я застал семью в плохом положении: жена без зрения, маленький сын. Была надежда на дочь, которая служила на Содовом заводе, но она была уволена как дочь офицера. Самому мне работать там было нельзя: возможности найти там работу для бывшего офицера, да еще полковника, — не было. Поэтому я поехал в Москву.

— Это было в январе?

— В январе — в феврале, не позднее 2—3 февраля.

— Когда Вы ехали в Москву, у Вас были определенные планы и были знакомые?

В Москве у меня были старые родственники. Я рассчитывал, что, может быть, при помощи их что-либо найду. Потом, там были демобилизованные полковники Троицкий и Григорьев. Они поступили в артель по разгрузке шпал. Я слышал, что есть возможность туда пристроиться. Вот единственный исход, который я видел, и потом, я считал, что в центре скорее можно что-либо найти, чем в маленьком городишке, находящемся на линии фронта. Определенного у меня ничего не было.

— Вы приехали в Москву, значит, в начале февраля?

— В начале февраля — да. У меня масса была встреч. На Курском вокзале я встретил знакомых людей, которые обижались, что надежду получить работу, не имея связи, более чем трудно. Я пошел на то, чтобы только заработать кусок хлеба. Несколько раз служил за знакомого офицера в роли домовой охраны. Короче говоря, положение и в Москве создалось для меня крайне тяжелое, так как мои деньги, которые я привез, были на исходе. Я перебивался со дня на день, бере[г] каждую копейку, чтобы только просуществовать.

— Когда у Вас впервые возникла мысль о вхождении в какую-нибудь антисоветскую организацию?

— На этот вопрос сказать прямо трудно, а разрешите мне отклониться. Когда я был на фронте при царе и Временном Правительстве и исполнял долг перед родиной, которую я должен был отстаивать, а как там устраивается внутренняя жизнь, это пускай устраивают люди более компетентные, — казалось мне. Когда в конце 17 года я был выброшен за борт совершенно без всяких полномочий и возможностей в будущем и когда я поехал домой, мне пришлось столкнуться с действительной жизнью людей, которая была в России. И все то, что я видел, что слышал в дороге, слышал я на станциях, в городах, в деревнях, куда приходилось ходить за хлебом во время остановки поезда, сплошные жалобы, плач относительно того, что отобрали последнее. На станциях видел сценки, когда отбирали последние два-три пуда, видел женщину на ст. Грязи, которая сошла под поезд с криком: «если отобрали хлеб, кормите моих детей». Все это было до такой степени близко мне, что вот в это время я решил встать на сторону недовольных людей, потому что их претензии были для меня слишком близки и понятны. Я знал, что люди, у которых отбирают хлеб, они имеют право протестовать. Я сам хорошо знал, что такое голод; знал и раньше, нисколько не в меньшей степени. И с этого момента получилось, что я решил всемерно бороться за этих обиженных людей. Я встал на сторону их. Помочь я им был не в состоянии, потому что сам находился в таком же положении. Вступить в определенную организацию мне не пришлось. Затем я попал на регистрацию Корнилова211.

— Вы прошли ее или уклонились?

— Нет, я прошел регистрацию. Относительно вступления в какую-либо организацию у меня и мысли не было — вплоть до тех пор, пока я не встретился с Савинковым.

— А когда Вы встретились с ним?

— В конце февраля.

— Может быть, постараетесь подробнее изложить период знакомства с Савинковым до отъезда в Ярославль? Может быть, постараетесь вспомнить наиболее выделяющиеся фамилии, роль этих лиц? В особенности интересует вопрос о связи «Союза защиты родины и свободы» с французской миссией.

— Слушаю. Вот в этот период, когда я находился в безвыходном положении в Москве, я встретился с неким Кошелевым, который говорил, что он помещик. Он хорошо владел языками, но вид у него был такой, который заставлял сомневаться. И вот этот Кошелев сказал относительно того, что приехал Савинков, который узнал от Кошелева, что я приехал в Москву, и хочет со мной познакомиться. Он сказал: Савинков имеет открыть какое-то дело и подбирает надежных людей. В чем дело? Кошелев очень уклончиво ответил, и я задерживался идти туда. Не пошел я туда потому, что он мне рисовался террористом-эсером. Потом я встретился опять с Кошелевым, который передал мне настойчивое приглашение и одновременно сказал, что Савинков не то выключен, не то сам вышел из партии эсеров. Я потом пошел туда и встретился с Савинковым в номере гостиницы в Соболевом переулке. В номере находился Савинков, его личный адъютант Флегонт Клепиков и были человека два еще, которых я не знаю и больше их не встречал. Разговор у нас был очень расплывчатый и ни к чему определенному не привел. Но затем пришли два или три человека, которые при нашем разговоре присутствовали. Один из них был из редакции, потому что он все время говорил «наша газета, наша газета». Потом, когда они ушли, разговор с Савинковым у нас стал переходить на более определенную тему. Толковали о политике. Савинков говорил, что продолжать войну с Германией необходимо. Это был тот период, когда немцы после заключения Брестского мира двинулись вовнутрь России. Этим подтверждалась необходимость той мысли, которая была раньше, что с немцами надо вести борьбу, было много статей в газетах.

— В каких газетах?

— «Биржевые ведомости», потом «Копейка» и перепечатки в других. Я придерживался той точки зрения и даже предполагал остаться на фронте, чтобы фронт сохранить и не дать возможности союзникам сказать, что мы нарушили свой договор до конца войны, а в благополучном конце войны на стороне союзников мы были уверены. Чтобы нас союзники не лишили права голоса при мирной конференции, для того, чтобы союзники не давили на Россию до такой степени, необходимо войну продолжать до того момента, пока Германия окончательно не будет разбита.

На эту тему начался разговор с Савинковым; и получилась картина таковая, что мы оба высказывались за то, что войну надо продолжать. Разговор этот мне очень трудно формулировать в данное время, и тем более он был очень вспыльчивый. Но приблизительно так, что надо подобрать людей, а средств нет, оружия нет.

Потом у нас были еще другие встречи, где я увидел уже других лиц, познакомился с Гоппером, принимал тут участие Кошелев, потом с Бредэ, доктором Григорьевым и т.д., и т.д. Решено было позондировать почву, посмотреть, сколько народу имеется, для того, чтобы идти против немцев. В то время был организован уже штаб партизанских отрядов.

— Это что за штаб?

— Были там офицеры Генерального Штаба. Там был некто Масловский, который предложил мне занять должность начальника артиллерийской части. Я согласился, хотя артиллерии никакой не было. Но, короче говоря, этот штаб решил урегулировать и руководить действием партизанских отрядов.

— Против кого они воевали?

— Против немцев. Только против немцев. Получалась картина такая, что я думал, что путем партизанских отрядов совершенно легально выступить и сделать что-либо для России. Мы согласны были пойти на фронт, поставить под пулю свой лоб только для того, чтобы не дать дальше продвигаться немцам. У нас были поставлены целью две борьбы: борьба против немцев и борьба внутри. Вскоре штаб был переведен на Юг против армии Корнилова. Я туда не поехал, и у нас началась своя собственная организация.

— Вы говорите, остались в Москве. Вы занимали определенную должность?

— Я подал заявление по домашним обстоятельствам. Желающих ехать на Юг было много, но этот вопрос был затруднителен в смысле транспорта, и поэтому охотно отпускали всех, кто не хотел ехать. Таких нашлось очень немного, насколько я мог знать. Я прослужил 5, 6 дней. Между прочим, там я составил книжку по заказу штаба — «памятка партизана». Тогда осталась у нас своя организация, которая начала формироваться самостоятельно. Были получены деньги. До тех пор мы получали самое жалкое существование, а потом в марте месяце были получены деньги.

— Откуда?

— Откуда мы получали деньги, это вопрос такой, на который мне не отвечали, а впоследствии выяснилось, что мы их получали от союзников.

— Вы не знаете, сколько, кем, когда и от кого получены были деньги?

— Приблизительно первая получка тысяч 200, не больше, в марте меньше 100, в апреле тысяч около 500 и в июне потом больше миллиона. В общем, не больше 3 миллионов. Кем и каким порядком были получены, не знаю, но переговоры вели Савинков и Деренталь. Если вели переговоры с союзниками, то только эти два человека. Тогда штаб облекся в более конкретную форму: было найдено помещение в Молочном переулке, была открыта легальная лечебница на имя доктора Григорьева, и фактически туда ходили больные. Помещение было очень удобное. Приходили больные и совершенно не подозревали, что в соседней комнате происходили конспиративные заседания. Вначале из штаба был полковник Вебер, но тогда определенного и ясного распределения работы не было, распределения узкого по специальности не было. Но уже после того, когда открылся настоящий штаб, то получилась схема такая, начальником штаба был я, доктор Григорьев был начальником Иногороднего Отдела, врач Никитина — Конспиративного Отдела, Бредэ — разведкой и контрразведкой, Пинка — заведующий пехотным формированием и был полковник Никольский или Николаев, который заведовал техническим формированием. Вот те лица, которые имели доступ в штаб. Потом имели доступ также лица, известные Григорьеву. В качестве прислужников были два латыша из солдат Бредэ, которые входили в состав организации и они принимали всех, кто приходил в лечебницу. Задавали определенный вопрос, и если на него следовал точный ответ, их проводили к нам, а если ответы были уклончивые, тогда принимал врач. Так было до мая месяца.

— Численность организации?

— Я не знаю, откуда взял цифры Деренталь — именно до 700.

— До 200. Там ошибка.

— Все равно, этого количества не было. Всего было в Москве тысячи две. Формирование велось на основании войсковой организации: одному человеку надо было набрать четырех человек. Значит, это четыре взвода. Каждый из этих четырех должен был набрать еще четырех и т.д. Затем делалась общая сводка. И на основании этих сводок я знаю, в Москве было около 2000 человек.

— Это только в Москве?

— Да, только в Москве. Потом оказался в Москве целый ряд организаций, и наиболее серьезная это была организация Гоппера. Она была совершенно самостоятельная. Она, быть может, чересчур правых воззрений держалась и имела партийный привкус, а у нас была чисто военная.

— Какова же была, собственно, организация полковника Гоппера?

— По-моему, кадетской партии. По крайней мере, был там часто Кривошеин212.

— Он не кадет совсем.

— Но во всяком случае, правого направления. Затем были разговоры относительно организации эсеров, и тут шла двойная работа: работа военного характера, которую вел и которой руководил я, и работа политического характера. Потому что военная организация без политической платформы — бессильна. Нас каждая партия приглашала вступить в ее ряды и использовать ее программу. Но это шло вразрез с нашими основными положениями. Мы этого, определенно говоря, избегали, и образовался под влиянием такого обстоятельства известный блок. В него вошли левые группировки правых партий, затем центр эсеровской партии и правые группировки партий социалистических. Но наибольшую часть представляли из себя эсеры, которые обладали людьми, представлявшими из себя техническую силу, были врачи, инженеры и т.д., которые могли принести нам помощь. И было заседание в Москве. От нашей организации был Савинков и я, от организации правых некто Иванов, был и еще кто-то, от эсеровской организации был генерал Болдырев и еще кто-то, известный под кличкой Макарони.

— Вы говорите, Болдырев был от эсеров, а ведь он не был эсером?

— Тут произошло что-то необъяснимое. Болдырев согласился прийти к нам в организацию, говоря, что она беспартийная. Но когда стали наводить справки, он оказался эсером, которые его перехватили на том основании, что он сам крестьянин, а у эсеров 75% всего состава партии — крестьяне. Короче говоря, причин я сказать не могу, но горячим защитником интересов эсеровской партии был Болдырев.

— От правых кто был?

— Иванов и другой офицер. Фамилии я не помню.

Всех на совещании было шесть человек — от каждой группы по двое.

Получилась картина такая: эти две пары, кроме нашей, являлись представителями политического течения. Мы не организовали чисто боевую силу, и приходилось сталкиваться, насколько приходилось объединяться вместе, а мы фактически не примыкали ни к той, ни к другой группе. И здесь пошла распря. Выяснилось, что хотя у эсеров было много людей, тем не менее генерал Болдырев обещал дать сведения через неделю. Через неделю была назначена опять встреча. Через неделю собраться не удалось, т.к. произошел провал нашей организации: попался Пинка, и мы только в составе своей собственной организации стали работать. Получились сведения, что в Верхнем Поволжье население слишком восстановлено против Советской власти, изнывает под бременем реквизиции, разверсток, голодает, без хлеба существовать не может, свободная торговля запрещена, купить хлеба нельзя и т.д., и т.д., словом, прямо готово выступать с кольями и дрекольями. Имелись также сведения, что были бунты под Костромой, Рыбинском и т.д. Учитывая, что для нас это настроение было понятно, мы связались с крестьянами на местах, и получилась картина такая, что они рады оказать помощь при условии, если будет дано оружие.

— А каким образом и через кого эти крестьяне выявили свою волю?

— Постановления, которые выносились крестьянами на сходках и на митингах. Затем ездили наши отдельные лица. Которые разговаривали с представителями местного населения, и на основании этого создался ряд данных, показывающих на настроение крестьянства и отчасти рабочих, которое в то время было. И вот в этом отношении мы решили связаться вместе с крестьянами и послали им от себя предложение. К этому времени у нас был определенный план — Учредительное Собрание.

— Старого созыва или нового?

— Нет, нового.

— При каком правительстве?

— Все равно. Если при Советском, пускай при Советском, если нельзя этого сделать, то тогда, когда власть будет находиться в наших руках. Во всяком случае, чтобы Учредительное Собрание было выразителем воли народа. Причем решения Учредительного Собрания для нас были бы совершенно обязательны. Если бы им было признано даже Советское Правительство, то все равно — пускай. Для нас была непреложной воля народа. Для нас желательна власть та, которая определяет большинство. Как можно определить большинство. Путем Учредительного Собрания. Причем прежнее Учредительное Собрание было созвано не так.

— Т.е. что это значит? Как — не так?

— Выборы были неправильные. Я сужу это хотя бы по воинским частям. Тут была воля не каждого солдата, а воля комитета. Короче говоря, Учредительное Собрание было целью нашей работы с тем, чтобы решения его были высшей властью и безапелляционны. Самое главное — земля народу. Каждый человек имеет право получить участок земли независимо от его происхождения с тем, чтобы он обрабатывал его, внося подать в доход государству; восстановление армии на основах войсковой дисциплины, выработанной веками во всех армиях. Здесь сказано, что мы ходатайствовали за восстановление прав полковников. Это несколько неправильно: мы ходатайствовали на восстановление прав командного состава. Сейчас это и в Красной Армии уже достигнуто. У нас командовали не по чинам, а по способностям.

— Называть офицера «господином», а генерала — «ваше превосходительство»?

— Такой приказ мною не подписывался, а подписан был только Сахаровым и только в Муроме.

— Вы говорите, что воля Учредительного Собрания была бы обязательна и если бы оно признало Советскую власть, вы бы стали подчиняться.

— Да, безусловно.

— А ведь Ваша организация преследовала свержение Советской власти.

— Нет, мы считали так. Мнение в отношении Советской власти было двоякое: одни были за Советскую власть, другие против. Одним она была желательна, другим, наоборот, нет. Кто прав? Как это установить? Путем отбора голосов. И если бы большинство было за Советскую власть? Пожалуйста — воля большинства. Мы хотели дать народу возможность высказать его волю, а какой образ правления народ установит — это нас не касалось: мы обязаны были тогда подчиниться тому, что хочет народ.

— Вы хотели предрешить волю Учредительного Собрания путем создания организации для свержения Советской власти?

— Советскую власть потому и требовалось свергнуть, что она мешала созыву Учредительного Собрания. Это временно. Мы со своими идеями не старались навязываться. Единственно за что мы стояли — земля народу, свободная торговля и армия, основанная на дисциплине войск.

— Но это все три пункта, все после факта свержения Советской власти?

— Мы с недовольным народом говорим — мы идем за Учредительное Собрание, вы согласны? Согласны. Земля народу — согласны? Согласны. Кто этому мешает? Советская власть. Надо ее отставить, а коммунистическая партия по-прежнему остается. Она могла вести предвыборную кампанию в Учредительное Собрание.

— Вы думали, что коммунистическая партия добровольно уйдет?

— Конечно, нет.

— Следовательно, вооруженную борьбу вы не исключали?

— Да.

— А выборы возможны в горячий момент?

— Нет.

— Значит, выборы после падения Советской власти?

— Не знаю, падения или нет, но, во всяком случае, после...

— Значит «свободы выборов» тогда, когда коммунистическая партия была бы загнана в подполье?

— Если бы коммунистическая партия не согласилась на выборы, тогда пришлось бы загнать в подполье.

Разрешите один глоток (пьет).

[Председатель. — ] Объявляю перерыв на час.

Председатель. — Заседание возобновляется. Подсудимый Перхуров. Продолжайте Ваши объяснения о Московском периоде Вашей работы.

Перхуров. — Разрешите мне немного вернуться, потому что последний вопрос, который был задан Вами, ответ мой на него Вас не удовлетворил. Дело в том, что Советскую власть и Коммунистическую Партию спутывают вместе. На самом деле это две различные величины. Советская власть для большинства приемлема, но коммунистическая партия остается сама по себе. Если смотреть на Советскую власть как на Коммунистическую Партию, то это будет диктатура одной партии и это непременно вызовет борьбу. Это неизбежное последствие того, если какая-нибудь политическая партия хочет провести свою программу. Я — человек беспартийный и смотрю, что партийность служит только к разъединению общества, и мне кажется, что программа какой бы то ни было партии, применяемая в чистом виде, она должна в конце концов дать известные трения, довольно сильные. Мне тут кажется картина такая: кузнец, копыта и подкова. Кузнец для того, чтобы сделать подкову, вглядывается в копыта и потом сделает подкову, которая по виду будет далека от той идеальной формы подковы, которая должна существовать, но она будет подходить для копыта лошади. Наоборот, кузнец, плохо знающий свое дело, он может сделать идеальную подкову, и в конце концов копыта испорчены, лошадь обезножена. Мне лично так рисуется применение всякой партийной программы: всегда найдутся такие части программы, которые всегда вызовут трения. Вот что я хотел сказать.

— Трибунал считает вполне исчерпывающими ответы на вопросы. Поэтому можете продолжать дальше. Вы кончили тем положением, когда осталась только ваша организация. Вы потеряли связь с эсерами и правыми?

— В это время наша организация стала работать совершенно самостоятельно, преследуя чисто казенные интересы, и имела сведения в виде ходоков с мест от крестьян, отчасти от рабочих, и в конце концов у нас получалась картина, что недовольство возрастает все больше и больше и не сегодня завтра могут вспыхнуть неудовольствия. Потом приезжал Фортунатов.

— Это член партии эсеров?

— Это молодой Фортунатов, Борис Константинович, который передавал о настроении населения. Короче говоря, получилась картина такая, что на местах будут вспыхивать восстания. Тогда мы послали свои лозунги и получили согласие на то, что они вполне солидарны с нашими взглядами и согласны действовать вместе. Между прочим, был такой случай, когда из Ярославской и Тверской губернии поступили сведения о том, что они не хотят ждать, а хотят выступать.

— Я Вас перебью. Какие лозунги — это о создании армии на прежних основаниях и т.д., и т.д.?

— Да.

— Продолжайте.

— Итак, были донесения с мест из Костромской, из Ярославской губерний, что крестьяне не хотят больше ждать и готовы выступить с голыми руками. Мы посылали парламент[е]ров о том, чтобы они потерпели. Переговоры довели до того, что они согласились ждать, но при условии, если мы дадим им оружие. На этих условиях у нас закрепилась связь. В это же время происходили переговоры с союзниками: какая бы ни была поддержка со стороны народа, для того, чтобы вылезть из подполья на поверхность земли, придется переживать известный период неустройства и масса может получиться всевозможных трений и осложнений. Поэтому было очень важно, чтобы были сформированы какие-нибудь части, которые могли бы на первых порах помочь. Конечно, в первую голову принималось во внимание «патентованное пушечное мясо», на котором строилась жизнь раньше и [будет] строиться в будущем — это офицерство, которое отлично знает, как обращаться с оружием, применять к местности и т.д., и т.д. Дальше рассчитывалось на массу. Но в то же время какая-нибудь другая поддержка была еще более желательна, и она рисовалась в виде сформированных чехословацких частей. Но определенного ничего не было. Затем французы высказали такую вещь...

— Под французами кого Вы разумеете — Нуланса213 и Лаверна, генерал-майора, военного атташе в Москве?

— Да, французы высказали такую вещь, что без нашего участия на Севере будет высажен десант, который может и будет в состоянии нам помочь для них — в деле борьбы с Германией, а для нас — в деле устройства своей внутренней жизни. Они сообщили, что этот десант входит в Архангельский рейд и расчет времени такой, что вот-вот должен прийти, и к этому времени важно, чтобы картина получилась такая, чтобы союзники явились для русского народа не в качестве непрошеных гостей, а желанных союзников. Мы говорили, что помимо пехоты нам потребуются и технические средства, которых у организации не имелось. Хотя в акте и указывалось, что дела шли блестяще: были люди, были деньги, было оружие, но я должен сказать, что у нас люди действительно были, деньги тоже были, но оружия не было. Покупка оружия не увенчалась успехом, и организация фактически была безоружной. Были организации, в которых оружие имелось на руках, это Рыбинская, Казанская организация, которая, по словам Калинина, [была вооружена] 200—300 берданами. У Московской и Ярославской организации оружия не было, и поэтому нам союзники обещались пополнить этот пробел и доставить оружие. Они назначили срок высадки приблизительно между 4—8 июнем, причем говорили, что флот с десантом уже находится в районе Архангельского рейда, и результаты были таковы... Но виноват. Я позабыл сказать. Относительно восстания в Москве было сделано такое заключение, что оно в Москве невозможно. Поэтому решено было организацию перевести в Казань.

— Это Центральный Штаб?

— Московскую организацию. Мотивы к этому были следующие. Казань — хлебное место; там, как говорил Калинин, можно лучше найти работу, потом близко были чехи и Южная добровольческая армия. Я, если не ошибаюсь, к этому же периоду относится переворот в Омске214. Были, словом, развешаны объявления, что в Омске произошел переворот и Омское правительство просит Советское правительство оставить его в покое и все, что понадобится Советской России из района Сибири, будет ей выслано путем товарообмена или торговли. Я такие объявления видел в Москве. Подпись была — полковник Иванов — фамилия, для меня ничего не говорящая. И дальше следовал ответ Советского Правительства о том, что оно посылает на это в Омск самые лучшие войска. Поэтому у нас была слабая надежда и на Сибирь. Потом началась перевозка. Была послана женщина — врач Никитина, потом квартирьеры. Поручено было подыскать работу, чтобы тратить меньше денег, но в это время получилась история такая. Французы обещали денег на эвакуацию из Москвы, но задержали их в нужный момент. Савинков до того был этим озадачен, это имело такое большое значение, что он даже ставил вопрос, бросить все начатое дело или нет. В провале нашей организации немаловажную роль сыграли эсеры, и, как говорили Савинков и Деренталь, история была такая, что когда французы стали усиленно субсидировать нашу организацию, а эсерам давали меньше, то эсеры послали свою делегацию, которая передала, что Савинкову денег давать не следует, потому что это вообще темная личность или авантюрист — что-то в этом роде. Из-за этого произошла задержка в получении. Но потом деньги были получены и дело продолжалось.

— Деньги эсерам давались или не давались?

— По моим сведениям, им давалось, но меньше, чем нам.

— Указать точно сумму и дату не можете?

— Совершенно не могу. Деренталь выражал крайнее неудовольствие на ту бестолковость союзников, которые сегодня говорят одно, завтра другое в плоскости оценки событий. Они давали совершенно различную оценку каждый день одним и тем же событиям. В конце концов все эти переговоры свелись к тому, что французы сказали, что если будет восстание, и восстание, поддержанное народом, а не одного какого-нибудь класса, то тогда они поймут, что среди народа есть недовольные существующим порядком и тогда они окажут поддержку. Мы были уверены, что это не единичная наша затея, а это зиждется на недовольстве народа. Мы глубоко были уверены в том, что народ действительно поддержит. Весь вопрос был только в том — большинство народа или меньшинство. Если наша ошибка, то нас сотрут с лица земли, а если будет поддержка народа, то выяснится обстановка, которая развернет дальнейшие события. Так было решено. К 1 июля были посланы люди из Иногороднего Отдела на места. Выяснилась картина, что все готово в смысле настроения и всего прочего. Весь вопрос был только в том, как организовать. Был послан врач Григорьев в Рыбинск, Кострому, Нижний, во Владимир, Муром и сделал доклад такой, что наиболее надежная организация в Рыбинске, где есть оружие и даже пулеметы, народу там было человек 600, в Ярославле человек 200, относительно оружия — недостаток, но захватить артиллерийский склад будет не так трудно, потому что из организации есть часть людей, которые служат в этом складе. И Григорьев ее характеризовал даже лучше, чем в Рыбинске. В Костроме — слабая организация. В Нижнем он ничего не узнал: кто-то провалился, во Владимире тоже, а относительно Мурома были даны такие же сведения, как о Рыбинске и Ярославле. С Ярославской организацией мы связались в последнюю минуту. Чтобы организации дать возможность окрепнуть и развернуться, меня Савинков послал отвезти туда денег 100 000 рублей и одновременно проверить на деле, так ли все обстоит: лично у меня были сомнения относительно состояния организации, что я и высказывал Савинкову. Поэтому он меня и командировал. Я связался с полковником Лебедевым...

— Дошли до Ярославля. Теперь несколько вопросов. Вы говорите — «мы решили, мы послали», под словом «мы» Вы подразумевали штаб?

— Если хотите, Савинкова, вернее даже Штаб, потому что на заседаниях присутствовали почти все, и не только все, и даже приходили посторонние, вроде Алексинского, который приходил и информировал об агитационной работе своей партии.

— Вы говорите о члене Государственной Думы Алексинском?

— Не знаю... высокий ростом, с бородкой. Мы имели организацию самостоятельную, а через него только имели связь с населением, а ему помогали деньгами, когда он нуждался в них при посылке агитаторов. Но линию мы гнули свою, не по заказу штаба действовали.

— Он был Вашим информатором?

— Да, если хотите.

— Сколько всего было в штабе?

— Был Савинков.

— Кем он назывался?

— Председателем «союза защиты родины и свободы». Начальник штаба — я, заведующий Иногородним Отделом — Григорьев, Конспиративным отделом — врач Никитина, Деренталь.

— Это Министерство Иностранных Дел?

— Министерство Иностранных Дел, если хотите. Потом у Савинкова был Флегонт Клепиков. Шесть человек. Затем потом был намечен отдел вооружения. В него был назначен ротмистр Ранковский, кажется. Затем заведующий артиллерийской частью был капитан Пинка.

— Они все подчинялись Вам?

— Да, в моем подчинении находились непосредственно. Да, виноват, еще вот кто. В штабе был начальник отряда особого назначения Пирогов. Он и Клепиков подчинялись Савинкову. У меня оставались врач Григорьев и Никитина. Кроме того, капитан Пинка — заведующий пехотным формированием, кавалерийским — Виленкин и артиллерийским — капитан, техническим — подполковник Никольский и Бредэ — начальник разведки и контрразведки.

— Тут отсутствует должность начальника Оперативного Отдела.

— Да, у нас намечалось, можно было назначить кого-либо, но ему нечего было бы разрабатывать, оружия у нас не было, выработкой планов занимался я, так что в этом отношении фактически Оперативная часть у нас не существовала. Этим обусловливалось и то, что когда начались восстания на местах, то поехал в Рыбинск Бредэ и в Ярославль я.

— Больше никого в штабе не было?

— Вот только эти фамилии я помню. Потом бывал Фортунатов.

— Что он делал?

— Он информировал о настроении и готовности масс к выступлению в Самарской и Саратовской губернии. В конце концов эта организация выступила под флагом эсеров, подчиниться нам не хотела, но сказала, что работать будет с нами в контакте.

— А начальники отделов были беспартийные?

— Да, все. Виноват, Виленкин был кадетом, потому что прошел по списку в Учредительное Собрание.

— Кроме этой головки был ряд работников в Москве?

— Да. Но дальше этой головки у меня сведения не идут: каждый имел только «четверки». У меня был адъютант Предер, который служил помощником для связи, а у Бредэ — был Рубис215.

— У вас была такая система, что один знает только четырех нижестоящих и одного выше. А общее количество было известно?

— Мне известно.

— К концу июля?

— 2000 человек.

— Какой был состав?

— Было офицерство, какой % не знаю, затем студенчество отчасти Петровско-Разумовской Академии, где Сахаров216 был слушателем. Затем часть рабочих было с фабрик, только не знаю — с каких.

— А интеллигенция московская?

— Служащих у нас не было.

— А железнодорожные служащие?

— Железнодорожные служащие были.

— Соотношение их Вы не можете сказать?

— Нет.

— Это по Москве, а в других городах?

— А в общей сложности мы насчитывали до 5000 человек.

— В этом отношении Ваши данные расходятся с данными Деренталь.

— Да.

— Какие города? Москва, Калуга, Рыбинск, Ярославль, Кострома, Казань, Арзамас, Ростов?

— Да.

— В Туле не было?

— Нет, не было.

— В Петрограде тоже не было?

— Нет, не было.

— Теперь Вы мельком упомянули об организации полковника Домберга217.

— Да.

— И упомянули о германофильском характере этой организации.

— Да. Вот почему было расхождение между его и нашей организацией. Когда в Москву приехал граф Мирбах, то мне передали, что люди организации Домберга служат в германской контрразведке.

— Во враждебные отношения с организацией полковника Домберга Вы не вступали?

— Нет.

— Нет, хотя в основу вашей организации была положена борьба с Германией?

— Да.

— А та организация хотела поддерживать Германию?

— Да, но, несмотря на это, нам нечего было враждовать.

— Затем Вы сказали, что Вас от той организации оттолкнула партийность этой организации.

— Да.

— Но ведь Вы также имели партийность. Учредительное Собрание?

— Если Учредительное Собрание — это программа, тогда да.

— Вы открыли борьбу с принципами Советской власти и напрасно думаете, что мы смешиваем понятие Советской власти с Коммунистической Партией. Ведь в программе «союза» определенно выдвигалась необходимость борьбы с существующим правительством.

— Да, да. Я это не отрицаю.

— Учредительное Собрание должно быть «наследником» существующего правительства? По-вашему выходило так.

— Если бы Советское правительство разрешило создать Учредительное Собрание, то никакой борьбы не было бы. Мы боролись с Советским Правительством постольку, поскольку оно нам не давало возможности созвать Учредительное Собрание.

— Придется второй раз прочесть программу Вашего союза. Здесь говорится: «1) свержение правительства, доведшего родину до гибели». Из этого ясно, что первое задание — это свержение того правительства, которое тогда существовало...

— Да.

— Потом, тут совершенно не говорится относительно порядка созыва Учредительного Собрания. Только мельком в примечании сказано, что Учредительное Собрание первых выборов считается аннулированным.

— Слово «Учредительное Собрание» было вполне понятно и для нас, и для населения, которое было знакомо с порядком выборов его.

— Дальше говорится: «установление в России того образа правления, которое обеспечит гражданскую свободу, и такое правительство, которое будет соответствовать потребностям народа». Для чего же Вам свергать Советское правительство?

— После революции у нас встал вопрос о том, на чьей стороне большинство масс — Советской власти или нас, и выяснить это можно путем баллотировки или вооруженной борьбы.

— Для вас было ясно, что Советская власть не соответствовала потребностям русского народа?

— Да.

— Значит, вы отрицаете Советскую власть. Какая будет дальше конституционная монархия или самодержавная монархия — вы воздерживаетесь. Но одну форму правления вы отрицаете — это Советскую власть.

— Если бы Советская власть не мешала созыву Учредительного Собрания, тогда бы мы ее не отрицали.

— Объявляю перерыв на 5 минут.

Председатель. — Заседание возобновляется. Подсудимый Перхуров, Вы несколько раз упоминали, что получали постановления сходов. Вы не можете подробно сказать, в чем заключались эти постановления и кем они выносились?

Перхуров. — Насколько мне помнится, постановления по редакции были различны, но сводились к тому, что разверстка и реквизиции являются разорением для крестьянского хозяйства; а главное, что наступает голод и отсутствует полная возможность купить хлеба, потому что куда ни поедут, повсюду рискуют, что у них хлеб отберут и даже арестуют или побьют. Вот причины, которые главным образом вызывали недовольст-ва. Поэтому они считали, что существующий порядок крайне неудобен, и некоторые указывали, что надо созвать Учредительное Собрание. Некоторые определенно просто высказывались против существующей власти, некоторые были согласны на наши лозунги «Учредительное Собрание, земля — народу» и т.д. и что если будут восстания, то они поддержат их своей добровольной мобилизацией. Вот характер этих постановлений.

— Но каким образом они выносились? В деревнях?

— Преимущественно деревенские и волостные были, так что преимущественно сельского населения. От рабочего я не видал.

— У вас были гарантии, что резолюции выносились на собраниях или это письмо двух-трех человек?

— Нет, именно эти резолюции были известных собраний многолюдных, во всяком случае не единичные письма, именно как коллективные документы. Вот их общий характер. А затем свои личные наблюдения, те разговоры, которые приходилось повсюду слышать, — это являлось подтверждением того, что было написано. Затем вести, привозимые нашими информаторами. Все это создавало определенную картину, что положение населения преимущественно крестьянского и от части рабочего было таково, что они готовы были идти против существующего порядка как угодно и делать что угодно.

— Значит, вы в общем призывали всех ваших людей к открытой вооруженной борьбе?

— Да.

— Это открытая вооруженная борьба с существующим правительством за Учредительное Собрание?

— Да.

— Для этой цели пускали прокламации, воззвания?

— Нет, от нашей организации не пускались.

— Воззвания выпускали за подписью «союза защиты родины и свободы»?

— Нет. Воззваний у нас не было. Вот единственные два печатных документа — это «основные задачи» и список провокаторов, которые служили и там и здесь.

— Это в какой период работы?

— Это период Московский.

— Словом, людей, которые носили личину провокаторов, которые имели связь и с Чекой и немецким штабом, — вы считали их своими врагами?

— Если встанут на сторону немцев — наши враги, на сторону Советской власти — то же самое. Поскольку они являлись для нас врагами — мы сказать не могли, потому что открыто они не выступали.

— «Северная Добровольческая Армия» — это название вашего центрального штаба или что-либо другое?

— Это название было дано за неделю до восстания.

— А до этого такого названия не было?

— Не было.

Татаринцев. — Скажите, подсудимый Перхуров, о каких Вы провокаторах говорили — о тех, которые доносили Мирбаху?

— Они осведомляли работу организаций антигерманского направления.

— Что это значит?

— Ну, тех организаций, которые шли за продолжение войны с Германией, чтобы не допустить вторжения германских войск вовнутрь страны.

— А разве войска германские в то время входили?

— Да, после Брестского мира в Псковскую губернию входили.

— А что могли доносить эти провокаторы?

— Сведения, где находился Савинков.

— А чем для немцев Савинков был опасен?

— Не могу объяснить сразу, но, во всяком случае, не был для них симпатичным человеком.

— Что же, германцы имели организацию?

— Я не знаю.

— Вы думаете, они были заинтересованы в свержении Советской власти?

— Я не знаю, что они думали, но знаю, что иностранное представительство интересовалось внутренним бытом.

— А для борьбы с ними имеется Особый Отдел ВЧК, в частности, он боролся и со шпионами Мирбаха. Непонятно, почему Вы взяли на себя функцию Особого Отдела ВЧК?

— Ну и что же.

— Вы от этого предупреждали крестьян?

— Нет, только своих.

— Кого же своих?

— Членов своей организации, что если будут наниматься для работы в организации такие-то и такие-то лица, то тогда иметь в виду, что этот элемент ненадежный.

— У Вас производился разве наем?

— Нет, вербовка, приглашение.

— Вы считали и сейчас считаете, что Мирбах интересовался Савинковской организацией и вел борьбу с ней. Что же, он боялся ее?

— Я не знаю, боялся или не боялся, но имелись данные, что организацией этой интересуются. Эти данные имелись.

— Теперь Прилуков, он был, по-вашему, не Советский человек, а именно какой-то германский шпион?

— Да, в таком роде.

— Больше фамилий не помните?

— Их всего штук 50, нет, штук 30.

— А на Германию вы не могли ориентироваться никак?

— В то время не могли.

— А вообще?

— Это положение так изменяется, что...

— Вы ориентировались на союзников, когда вели борьбу с Советской властью; могли бы вы ввести ориентации на Германию?

— Нет.

— Значит, вообще не могли?

— Да.

Обвинитель. — Скажите, подсудимый, Вы кончили Кадетский Корпус, когда?

— В [18]93 году.

— А Академию Генерального Штаба?

— В [1]903.

— Значит, 10 лет?

— Выходит так.

— После Кадетского Корпуса где служили?

— На Кавказе.

— Все время?

— Нет, с [18]95 года по [1]901 на Кавказе в Карской области, а отчасти в Тифлисской, по разным трущобам приходилось служить.

— А потом?

— Поступил в Академию Генерального Штаба.

— А по выходе?

— Был переведен в Туркестанский округ. Во время японской войны был вызван в действующую армию добровольцем.

— Вернулись оттуда когда?

— В [1]905 году закончена была война, находившиеся части оставались для оккупации Маньчжурии до марта [1]906 года. В марте — в начале апреля я вернулся.

— Вы происходите из потомственных дворян Тверской губернии?

— Да.

— Ваш отец помещик?

— Нет, у него было маленькое именьице. Он служил в Губернской Земской Управе. Потом он был в Сибири, арендовал мельницу, потом опять вернулся в Тверскую губернию.

— Ваша фамилия старая?

— Вероятно.

— Не вероятно, а наверное. Это помещичья фамилия. У вас тоже было имение?

— Нет, кроме жалованья, ничего не было.

— Покуда Вы были на военной службе, Вы были монархистом. А теперь, откровенно, монархист или не монархист?

— Я по совести скажу, что, когда была монархия, я был монархистом, так как она была санкционирована Собором, но когда монархия свергнута, я остался человеком, который любит власть, которая нужна народу.

— Так что, до февраля 1917 года Вы были монархистом?

— Если хотите, да.

— Я не хочу. Я спрашиваю Вас. Хочу или не хочу — это не важно.

— Вам известно, что монархия 300 лет существовала. У офицера была только военная политика. Мы служили и больше ничего не знали. На политические темы разговоров не было. Теперь если разбираться, — тогда я был монархистом.

— А теперь?

— Я говорю, неопределенно.

— Когда было бы основано Учредительное Собрание, это временно, а может быть, и постоянно?

— Временно.

— Вот представьте себе, что Учредительное Собрание должно было бы установить новый образ правления. Вы принимали бы участие в выборах в новое Учредительное Собрание? Вот Вы бы, наверное, попали членом Учредительного Собрания?

— Допустим.

— Там бы Вы голосовали за монархию или за Республику?

— Если мне дадут монархом Петра Великого, тогда за монархию.

— А Николая Николаевича Романова?

— Нет.

— А Савинкова?

— Боже упаси.

— Значит, деньги нужны, а монарха не надо?

— Да, выходит так.

— Значит, Вы в виду отсутствия подходящего кандидата на пост монарха были республиканцем. Так что, у Вас создалось известное политическое убеждение?

— Да.

— Как Вы думаете, что называется партией?

— Люди, которые надевают на себя ярмо определенной программы.

— Определенной программы?

— И не считаются с требованиями жизни, но хотят переступить через [параграф], который написан на бумаге.

— У Вас была программа?

— Если Учредительное Собрание можно назвать политической партией, тогда да.

— Это характеризует известную партию?

— Известная политическая партия, может быть, была.

Я представляю себе Учредительное Собрание таким образом: собрались представители от различных политических партий в известном процентном отношении. В зависимости от симпатичности программы партии в целом для народа они решают поставленные в повестку вопросы, и вопрос, допустим, сводится к тому, что земля не народу, а помещикам. Раз это решило большинство, я в душе, может быть, и против этого, но я должен подчиниться только потому, что это — решение большинства, а я один и могу ошибиться. Этот пример несколько неудачен, но все равно [к] решению большинства я присоединяюсь.

— Большинства представителей, а не большинства народа?

— По-моему, эти представители являются выразителями воли того же самого народа: это уполномоченные от людей, выборные люди, которые на собрании говорят то, что думают оставшиеся за их спиной избиратели.

— А скажите, пожалуйста, почему же Вы единственное постановление большевиков, не Советской власти, а большевиков, приняли и в программу включили — это об аннулировании старого Учредительного Собрания?

— Если Коммунистическая Партия что-либо делает хорошее, я не имею права против этого протестовать. Аннулируется оно потому, что считается неприемлемым.

— А почему вы считали его неприемлемым?

— Мне лично известно, что выборы производились неправильно. Выборы, в особенности в тыловых частях, были неправильны, вопрос решался не каждым отдельным человеком, а в большинстве всем комитетом и даже дивизионным комитетом. Подавался уже запечатанный конверт, и избиратель-солдат не имел представления, за кого он голосует.

— А Вы принимали участие и тоже подавали запечатанный конверт, не посмотрели даже, что есть в конверте?

— Нет, я подавал. В Юрьеве эти выборы, например, происходили так, что когда приходили со списками от других участков, то выдавалось только шесть списков, а седьмой не выдавался. Я потребовал седьмой список.

— А что это за седьмой список?

— Кадеты.

— Вы подошли к Вашим политическим убеждениям?

— Нет, мне ни одна программа не нравится.

— Кем была составлена программа «союза защиты родины и свободы»?

— Она составлялась совместно со штабом.

— Проект кем был представлен?

— Савинковым.

— Значит, Савинков объединял группу, которая выражала этот символ веры?

— Да, да.

— Значит, и Савинков считал справедливым аннулирование Учредительного Собрания или нет?

— Здесь получается такая комбинация...

— Старое Учредительное Собрание имело определенное большинство, и так как оно имело большинство, по нашему мнению не отражающее интересы большей части населения, рабочих и беднейшей части крестьян, — поэтому мы его разогнали. Вы почему его аннулировали? Мне непонятно. Или Савинков, когда писал, что оно аннулируется, уже разумел, что оно и без того аннулировано?

— Здесь получилась картина такого рода, что люди определенно шли за Учредительное Собрание...

— Савинков был членом Учредительного Собрания?

— Нет.

— Ну, конечно, как Савинков может допустить Учредительное Собрание, когда он не был его членом? Рано или поздно Вы приобрели себе партийную физиономию определенного монархиста. Потом сменяли ее сначала на кадета, потом несколько левее. Теперь тоже готовы изменить свою физиономию, ибо теперь Советская власть уже не та. К какой же группе Вы были бы в состоянии примкнуть?

— Дело в том, что за идеал я определенной программы какой бы то ни было политической партии не беру: в одной программе этот вопрос лучше разработан, в другой этот лучше...

— Вы в [1]905 году были кем?

— Гм...

— К революции относились, конечно, отрицательно?

— Дело в том, что в Маньчжурии революции не было, мы ее не видели.

— Вы монархистом были до самой революции и даже тогда, когда Распутин218 был?

— Дело в том, что смерть Распутина была всеми и каждым встречена радостно.

— Когда был составлен план организации штаба, начальником которого Вы были?

— Он вырабатывался самой жизнью. Вначале у нас была только группа людей, начальника не было, потому что он был бы простым названием. Но главный человек — был Гоппер, потом был назначен я. В это время стали получаться средства, живые силы, явилась возможность развернуть работу, и тогда эта самая история начала развертываться. Были организованы отделы, но узкого распределения работы не было. Таким образом, в силу самого хода событий и жизни вырабатывалась такая должность.

— Значит, план вырабатывался общими силами и практикой?

— Нет, жизнью, как я сказал.

— Вы подтверждали, что только в тех городах, которые Вы назвали, были Ваши организации?

— Насколько мне известно.

— В Нижнем не было?

— Я говорил, что там же нашли.

— В Самаре и Саратове?

— Там была эсеровская организация, откуда приезжал Фортунатов.

— Связь была?

— Связь информационная.

— Во всяком случае, лиц, которые стояли там, Вы в качестве начальника штаба знали. Григорьев знал.

— Григорьев и я знали.

— Во главе Калужской кто стоял?

— Кологривов.

— Кто он?

— Не сумею сказать. Во всяком случае, не офицер.

— А у Вас не было разговора с Савинковым, чтобы начать восстание именно в Калуге?

— Нет...

— Вам не известно, какова была организация в Калуге?

— Сейчас я не знаю, но приблизительно в 200—300 человек.

— Самая сильная была Рыбинская?

— И Казанская.

— Ну и потом Московская?

— Я считаю — первая Московская, вторая Рыбинская, третья Казанская и четвертая Ярославская.

— Во главе Рыбинской организации кто был?

— Не помню, кто был. Какой-то штабс-капитан.

— Во главе Ярославской организации?

— Я теперь только вспомнил, когда предъявили обвинительный акт, — полковник Лебедев.

— Во главе Казанской?

— Калинин.

— А еще кто-нибудь там был в Казани? Кто приезжал из Казани?

— Устинов.

— Устинов был?

— Да.

— А Калинин кто?

— Он эсер.

— Звать его Виктор Иванович?

— Да.

— А Устинов?

— Не знаю кто.

— А после Вы с Калининым не встречались, когда пришли в Казань из Ярославля?

— Нет, я в это время уезжал из Казани и встретился около Комуча219.

— В Муроме кто был во главе организации?

— Сахаров.

— Сахаров-Муромский и который был чуть не в штабе — это не одно и то же лицо?

— Он, он. Он студент. Он боевой молодой человек, 24 лет всего. Он был представлен в то время к чину полковника.

— Кем вырабатывался воинский устав, — не Вами?

— Нет, он вырабатывался Сахаровым.

— Вы именовали Савинкова командующим Северной Добровольческой Армией?

— Да, всей армией.

— У него должен быть штаб?

— Да.

— А у штаба должен быть начальник?

— Да.

— Так вот, в Ярославле Вы подписывали, как начальник штаба Савинкова, действующего от имени Алексеева.

Председатель. — Этот воинский устав найден на квартире у Сахарова. Он писан рукой Сахарова. Подписан он так: начальник штаба Северной Добровольческой Армии А. Перхуров, уполномоченный штаба Н. Григорьев и начальник Восточного Отряда Н. Сахаров.

Перхуров. — Это он написал, очевидно, сам...

Обвинитель. — И подписал Вашей фамилией. Ведь полковник, да еще такой храбрый. Он бы мог Вас поставить в большую неприятность, если бы Вы сами в эту неприятность не попали. Что ж, по-вашему, Сахаров поступил порядочно?

— Опрометчиво.

— Больше чем опрометчиво. Но Вы по существу солидарны этому уставу?

— Он признавался у нас за основу, но ведь это такая мелочь.

— Для Вас это мелочь, а для нас особенно в то время и даже теперь эта мелочь имеет значение. Вы солидарны с тем, что офицер должен именоваться господином?

— Это название такое, которое было принято в обиходе в старое время, Отвыкнуть от этого слова сразу нельзя, и потом, я не вижу в этом ничего особенного. Это установившийся в слух звук, который не характеризует ничего.

— Так то ничего, но в социальном отношении это кой-что значит; если есть господа, то есть и рабы.

— Я ничего не имел бы против.

— Чтобы были господа и рабы?

— Нет, представьте, что если мы все это будет рассматривать, то дойдем до «Геркулесовых столбов».

— А вообще военный чин имеет какое-нибудь значение?

— Да, имеет.

— И поэтому Вы имели большое неудовольствие и были глубоко огорчены, что Вас не представили к чину генерал-майора. Кстати, скажите, в армии Колчака как называли командный состав?

— Кто как, кто «Ваше превосходительство», кто «господин».

— А в Ярославле Вас не именовали «Ваше превосходительство»?

— Нет.

— А Вы генералов называли «Ваше превосходительство»?

— Да.

— В уставе имеется пункт — вечерняя и утренняя поверка, после поверки общая молитва. Вы согласны с таким пунктом?

— Нет.

— Вы сам религиозный человек?

— Да.

— А почему против этого?

— Потому что палкой на молитву не гонят.

— Почему Вы с испугом и пренебрежением говорите о социалистах-революционерах?

— Партия эсеров в России известна больше, чем какая-либо другая партия. О коммунистах я, например, узнал только в [19]17 году, а партия эсеров являлась более известной, и те действия, которые она проявляла, были мало симпатичны.

— Какие действия?

— Террористические. Затем мне пришлось еще столкнуться во времена Керенского. Я был в чине полковника. Молодой штабс-капитан, когда прочитал газету, в которой было написано, что Керенский назначен премьер-министром, то сказал, что раз Керенский запутался, ничего не выйдет. Я считал, что если они являются действительно представителями мнения большинства, то как они не могли найти поддержку среди масс. Стало быть, они были неправы. И когда уже ясно, что провалились, иметь нахальство опять вылезать наружу, это дело крайне сомнительное.

— Значит, по той причине, что они были террористами, Вы никакой симпатии к ним не чувствовали?

— Отчасти да, а отчасти еще оттого, что очень много говорят и ничего не делают.

— И как это Вы при таком скептическом отношении к партии эсеров мирились с тем, что в Ваш штаб входили и эсеры. Кто из них был?

— Пирогов.

— Потом Плехановцы были. А Плехановцы кто такие, — разве люди дела, если Вы проникнулись их идеей?

— Откуда Вы взяли? Но дальше.

— Там и кадеты были.

— Республиканцы были и...

— Монархисты были, и Вы все-таки вошли в эту организацию?

— Именно потому, что наша организация являлась фактически беспартийной. Она считалась не с личностью, не навязывала программы.

— А не объединял ли Вас всех — и кадетов, и плехановцев, и всех — первый пункт ваших основных задач — борьба с Советской властью — и Вас, в частности?

— Да, да.

— Значит, вас всех, представителей всех собственнических групп, начиная с монархистов и кончая террористами, всех объединяла одна ненависть против Совета Народных Комиссаров, Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета и т.д. Так?

— Так.

— И не потому ли вы до того «дошли до жизни такой», что брали деньги у заведомых врагов какой бы то ни было страны Советской России?

— Мы брали деньги у людей, которые были друзьями России и были против Советского правительства.

— Как же это. Если бы вы не имели второй цели борьбы с немцами, вы не брали бы деньги?

— Да.

— В [19]19 году где Вы были?

— У Колчака.

— И тогда война была с Германией?

— Не знаю.

— Какой же Вы военный человек? Вы участвовали в войне против Советской России тогда и пользовались деньгами англичан?

— Нам оружие давали.

— И это оружие употребляли против кого?

— Против красных войск, представлявших...

— Россию?

— Нет.

— Значит, Вы находили возможным, когда не было войны с Германией, брать средства от англичан, для того, чтобы пускать эти «подарочки» в глубь родины, на защиту которой Вы шли, Вы — русский офицер — считали это возможным?

— Борьба есть борьба. Раз она началась, надо доводить до конца. Она —первоначальная причина всех причин. Если на меня идут, наступают, а у меня есть ружье, я не могу говорить, что мне его не надо, потому что оно — не мое.

— Значит, Вас объединяла... Я хотел добиться, что не борьба с немцами, а ненависть против существующей Рабочее-Крестьянской власти вас объединяла?

— Нас объединяло и это и то.

— А когда германское отпало?

— Тогда уже было поздно.

— А теперь что Вас заставило даже внаем идти, брать деньги и совершать измену?

— Внаем мы не шли.

— Призывать даже. Вы призывали. Оказывается, Ваша организация призывала иностранцев с оружием в руках идти на борьбу с рабочим правительством?

— Но с кем же мы должны были идти? Тоже с рабочими и крестьянами.

— Вы националист?

— Да.

— Насколько мне известно, в вашей среде являлось важным преступлением то, когда кто призывал против своей страны чужие войска. Это как называется: гнусная измена?

— Если гражданская война — братоубийственная война...

— То можно пускать в ход и измену?

— Если бы я призывал захватить хоть одну пядь земли, это была бы самая настоящая измена, но если установить внутренний порядок — это нет. Потом я знал, что будь здесь хоть стотысячная армия французов, она все равно здесь не удержится, потому что ни Франция, ни Англия не граничат с Россией так, как, например, хотя бы Япония. Вот почему мне с японцами не хотелось иметь дела. А с французами мы имели дело, потому, что с ними после рассчитался — и готово.

— Как рассчитаться?

— Деньгами.

— Вы что же, взаем брали?

— Конечно, взаем. У нас отчет велся.

— И вы расписку выдавали?

— Т.е. расписку не давали. Договор был заключен, я был уверен ясно и определенно: мы возьмем деньги, и если власть потом будет в наших руках, им эти деньги отдадим. Мы берем деньги взаем, но не подачку. Если бы вот эти эсеры не передали весь золотой запас чехословакам, то у нас хватило бы не только расплатиться, а купить даже их.

— А разве это золото было передано не во время Вашего присутствия?

— Нет, я ушел тогда, когда Казань была захвачена.

— Скажите, кто такой Маркович?

— Он был, если не ошибаюсь, начальником отдела снабжения.

— Я еще раз возвращаюсь к Вашей политической программе. У Вас существовала программа?

— Мое глубокое убеждение и группы «защиты родины и свободы» — земля именно народу.

— Но в это время она разве не принадлежала народу?

— Я прочел в какой-то газете статью, где дебатировался вопрос, имеют ли право рабочие получить землю, это меня удивило и подтвердило мою мысль, что земля принадлежит не народу, а одному классу.

— А как Вы представляли себе вопрос «земля всякому» — Вы представляли в качестве собственности не землю...

— Мне картина рисуется такая. В каждой губернии, уезде и волости должна быть определенная норма для существования. И каждый получает эту норму по числу людей.

— Этот вопрос детально был не разработан, если Вам только рисуется такая картина?

— Конечно нет.

— Значит, Вы отрицаете то, что принято Всероссийским съездом Советов — путем революционным, путем экспроприации взять все земли у помещиков и передать их в собственность всему государству?

— Вся земля, на которой расположена Русская Республика, принадлежит народу.

— Но ведь это было сделано. Зачем Вам было еще что-то делать? Или Вы хотели, чтобы генерал-майор Перхуров равным образом сумел сколько угодно получить земли?

— Я сказал, что по норме, а не сколько угодно.

— И эта норма давалась бы в пожизненное пользование?

— Стала бы переходить по наследству.

— Значит, это было бы наследственное пользование?

— А если наследник не желает ее лично обрабатывать, тогда она переходит в общественное пользование.

— Это была программа вашей группы?

— Она была не написана, а только сказана и обсуждена.

— Вы говорили, что вы получали от крестьянских митингов постановления, в которых выражалась готовность даже с голыми руками выступать против Советской власти. Тогда Вы с этой программой посылали туда агентов?

— Да.

— Кто этим заведовал?

— Я говорю, что Иногородним Отделом заведовал врач Григорьев.

— В каких губерниях?

— Я перечислял. Там, куда мы успели послать своих агентов.

— А из Ярославской губернии вы получали такие приговора?

— Они были в большом количестве из разных мест. Говорить относительно того, сколько их было, не могу, потому, что все делалось конспиративно, и мы от всякой «писанины» спасались.

— Крестьянские организации у вас были?

— Целые волости, целые районы давали заключение, что если дадим оружие, то они выступят.

— Но какое количество крестьян выразило готовность поддержать вас?

— Я в цифрах не могу сказать, но было известно, что в волостях будут объявлены мобилизации, а ближайшие к городу крестьяне придут помогать в город.

— Каждый военный человек должен знать о силах своих и своего противника. Ну а скажите, вообще вы могли на деревни и волости рассчитывать?

— Я повторяю, цифровых данных мы не имели; было только сказано, что будет произведена поголовная мобилизация.

— Здесь нигде не говорится о тех крестьянах, о которых Вы говорите.

— У нас существовали два вида реальной силы. Первая — это офицеры, и весь вопрос был в том, что масса скажет, мы могли учитывать только настроение массы: если она нас не поддержит, то мы ничего не можем сделать, а если поддержит, то с этими 5000 мы могли бы начать работу.

— В Москве из 2000 человек много было офицеров?

— Да, около 50%, а остальные интеллигенция, служащие.

— А рабочих сколько?

— Не знаю. Ведь мы работали конспиративно. Представлялись сводки на совесть, на веру.

— Вы все время ссылаетесь на Ваше сочувствие рабочим и крестьянам. Вы отлично помните фамилии, имена и отчества Ваших сотрудников, а не знаете, на какой фабрике и заводе были солидарные вашей программе рабочие.

— Неужели Вы не можете понять разницу между сотрудником, с которым каждый день встречаешься, и рабочими, которые сегодня на одной фабрике, завтра на другой.

— Кто работал по фабрикам и заводам?

— Я получал сведения от Алексинского.

— Ну, еще дальше вопрос. У вас работали отдельные социалисты-революционеры и организации?

— Именно отдельные. Я об этом докладывал суду, что была группа, которая хотела к нам попасть, но все переговоры расходились, и поэтому оставались у нас только отдельные личности.

— С какими организациями вы имели дело?

— С группой эсеров — у нас бывал генерал Болдырев и Макаров; с кадетскими группами — инженер Шилинский.

— С монархистскими?

— Нет.

— Таких не было?

— Я не знаю, были или нет.

— Ну а что за группа, так называемый Великорусский союз?

— Группа эта была такого рода. Я застал ее незадолго до ее кончины. Мне кажется, что это было известно. В период, когда было объявлено право объединяться, среди великоруссов возник вопрос, что они тоже могут объединиться, и они образовали союз на этих основаниях.

— Это не был союз чисто русских людей?

— Нет.

— А кто во главе его стоял?

— Не помню... сейчас, может быть, припомню... Самую голову не знаю, но знаю, что там был некто Баранов.

— Белкин?

— Белкин был.

— Где этот союз был?

— Около Маросейки.

— Почему вы с ними не сошлись?

— Потому что не было ничего определенного.

— Вы утверждаете, что значительная часть организации Домберга влилась в вашу организацию?

— Да.

— Московская организация у вас была самая лучшая. Почему же вы считали невозможным поднять восстание в Москве?

— Москва — очень большая территория.

— А левоэсеровское восстание?

— Мы получили это известие по радио. Для нас это было некоторой неясностью.

— Кто-либо поддержал его из ваших?

— Не знаю.

— Мы стали говорить о помощи чехословаков. Какую они помощь давали?

— Чехословаки предоставляли организации вооруженную силу.

— Это до восстания?

— Вы знаете историю восстания: в это время чехи, которые направлялись за границу, для того чтобы проехать потом на фронт, остались в районе Пензы. Они представляли из себя организованные части со своим командным составом и являлись элементом таким, который мог сыграть большую роль для той или другой стороны. Поэтому мы завели переговоры. В смысле помощи организованными силами для нас было важно иметь уже готовые организованные части.

— Значит, чехи обещали вам свою вооруженную силу, вам, как организации, называемой «союзом защиты родины и свободы»?

— И стоящую за Учредительное Собрание.

— С кем из представителей чехословаков и кто вел переговоры?

— Вероятно, вел сам Савинков.

— Он делал доклад?

— Да, он делал доклад. А может быть, и Деренталь.

— А деньги чехословаки не давали?

— Первая получка, говорили, была от союзников. У меня лично мнение было такое, что это от французов, но, как потом выяснилось, первая крупная получка была от чехословаков, но не непосредственно, а через французскую миссию. Нам было безразлично — деньги мы получили от союзников.

— Но ведь вам надо было платить, а кому?

— Тому, от кого мы получали. Если я беру деньги от Вас, то мне дела нет, от кого Вы их получили. Я взял их у Вас — Вам и заплачу.

— Какую сумму получили от профессора Масарика?

— Тысяч 200, кажется, так.

— Что Вы знаете относительно чехословацкого восстания. Вы его приписываете вашим сношениям или других партий?

— Тут двояко надо понимать. Во-первых, влияние Советской власти относительно их разоружения: они не хотели отдавать оружие. Потом второе — мне говорили Муравец и Швец — это чешские офицеры, которые пользовались громадной популярностью, они говорили, что оружия отдать не хотели, и создалась такая картина, что они готовы были восстать, а затем влияние Антанты, когда завелись разговоры о помощи нам и разговоры об Учредительном Собрании. Чехи в марте месяце могли, по-видимому, оказать нам помощь только деньгами.

— Раньше, чем произошло их восстание, они обещали вооруженную поддержку, а денежную в марте месяце?

— Да, в марте месяце.

— Так вот Вы не знали от Деренталя, кому кроме вас оказывали союзники поддержку? Эсерам давали, народным социалистам?

— Нет.

— Плехановцам?

— Не слышал.

— Меньшевикам?

— Меньшевикам не давали.

— А вы с меньшевиками не имели никакой связи?

— Нет.

— Скажите, когда обнаружилась такая рознь и соревнование между вашей группой Савинкова и эсерами из-за денег?

— Это совпадает с концом мая.

— Эсеры называли Савинкова авантюристом и рекомендовали не давать денег?

— Словом, наговаривали союзникам.

— А кому больше союзники денег давали?

— Все-таки Савинкову.

— А Вы помните, что Нуланс не давал ни одного сантима до тех пор, пока савинковцы себя не проявят? Это было?

— Было с некоторым изменением: было получено предложение принять разведку в тылу у германских войск.

— Это было раньше?

— Нет, это в тот период, когда были переговоры.

— Там Бредэ был?

— Да, да, да. Потом после этой разведки нам стали давать денег больше, чем кому-либо.

— Виноват, Вы сами говорили, что Савинков хотел даже бросить все, потому, что ему не давали денег. Не говорил ли Савинков о том, что французы требуют совершения доказательства восстанием?

— Тогда нам деньги нужны были только исключительно для эвакуации нашей организации из Москвы, и вот тогда, когда эсеры напортили Савинкову, он был в плохом расположении духа и думал бросить все и кончить эту историю. А потом, когда стали говорить относительно того, что подходит десант, то для того, чтобы высадить его, очень важно было учитывать, как его встретит население, и на основании этого мы именно и организовали добровольческую армию.

— Вы не уклоняйтесь, отвечайте мне на прямые вопросы. Докладывал ли Савинков, что Нуланс — французский посол — назначил восстание в Ярославле и указал, даже выбрав город?

— Имелась в виду Казань и верхнее Поволжье, и остановились на Рыбинске и Ярославле.

— А кто выбирал?

— Если хотите, это обоюдное соглашение.

— Значит, Нуланс решил, где назначить восстание?

— Это вместе было.

— Я прошу суд огласить имеющиеся в деле показания, данные французским гражданином, ныне нашим другом Рене Маршаном на процессе правых эсеров, где он говорит, что Нуланс определенно требовал заплатить за взятые у него деньги ценой человеческой крови — именно восстанием в Ярославле.

Председатель. — (Оглашает.)

Обвинитель. — Вот по поводу этого показания что Вы скажете?

Перхуров. — Я слышал от Савинкова, Рене Маршан слышал от Готье. Утверждать ни того, ни другого я, естественно, не могу, потому что это передается в третьих словах. Но я говорю то, что было на самом деле: нам важно было занять один конец ветки в Архангельске, а другой конец в Ярославле. О Калуге никакой речи не было, связи тоже никакой не было. Мы предполагали перескочить в Казань и захватить линию среднего Поволжья. У нашей организации намечалась связь с Казанской, а дальше Самарской и Саратовской, но, когда было сказано, что десант будет, помощь будет, — Ярославль являлся вполне определенным и наиболее подходящим пунктом, на котором остановился бы каждый, а не только Нуланс. Потом, я не знаю, согласился ли бы Нуланс за полученные от него деньги получить кровь и разрушенные города. Какой ему смысл, какая выгода. Французы — большие материалисты и на такие эфемерные уплаты вряд ли бы согласились. Это дело вполне понятное.

— Вы в июне месяце получили до полутора миллионов рублей?

— В конце июня, в средине приблизительно.

— В то время, когда велись переговоры?

— Да.

— Это и важно, что как раз перед Ярославским восстанием с согласия Нуланса, который грозил Савинкову не дать ни одного су до того времени, пока он не проявит себя, — с его согласия было ассигновано сразу полтора миллиона рублей. За это Савинков обязался поднять восстание в Ярославле. Значит, за полтора миллиона был разрушен г. Ярославль?

Председатель. — Объявляю перерыв до завтрашнего дня.

(Заседание закрыто в 8 час. 10 мин.)

Заседание второе (утром 16 июля)

Заседание открывается в 11 час 40 минут. Председательствует тов. В. Ульрих.

Председатель. — Заседание возобновляется. Продолжается допрос подсудимого Перхурова.

Обвинитель. — Скажите, Пирогов, по Вашим словам, заведовал особым отделом?

Перхуров. — Особым отрядом.

— Назначение этого отряда?

— Отряд, по словам Савинкова, он хотел организовать с террористическими целями.

— Члены отряда выслеживали народных комиссаров?

— По-видимому, да.

— Да не по-видимому, а — да. Значит, делали покушения на представителей власти рабочих и крестьян?

— Да.

— Террористические акты должны были делаться от имени кого?

— Мы были против этого, и поэтому вопрос об особом отряде, который находился в ведении Савинкова, сводился к тому, что он никакой деятельности не проявлял, и что хотел делать Савинков — я не знал. О подрыве ж.д. я узнал только после Ярославского восстания. Подрыв железной дороги вряд ли мог осуществиться на деле, потому что у отряда не было не только взрывчатых веществ, но даже ручного оружия. Пирогов обращался к нам за оружием, но у нас его не было. Поэтому отряд был только для его самоутешения: люди не могли ничего сделать.

— Да, они не сделали по своей немощности, но должны были делать эти покушения от организации «союза защиты родины и свободы». Постановление об этом было?

— Было.

— Зафиксировано когда, какого числа?

— Простите, Бога ради: у нас собрания велись без карандаша и бумаги.

— Я из Ваших показаний усматриваю, что организация располагала отрядом особого назначения для террористических актов.

— Да, когда мы протестовали, он все-таки остался, но, в сущности, был отрядом, который не мог делать террористических актов, а что хотел с ним делать Савинков, я не знал.

— Значит, вы были против отдельных обществ?

— Да, безусловно.

— Вы попали в Казань после того, как Казань была занята?

— Да.

— Я прошу огласить показания подсудимого, лист 59 и 58. Там в одном показании сказано, что он прибыл в Казань до занятия, но это неточность.

Татаринцев. — (Оглашает.)

[Перхуров.] — Я это показание потом исправил до точности, потому, что я потом мог писать в более благоприятной обстановке.

[Обвинитель.] — Я утверждаю, что это чуть ли не одно из Ваших последних показаний в [19]22 году.

[Перхуров.] — Да, но это не совсем так.

[Обвинитель.] — А какого числа Вы прибыли в Казань?

[Перхуров.] — В первых числах сентября, числа 4—3.

[Обвинитель.] — Зачем Вы тогда говорили неправду. Я только констатирую, что бывают случаи, когда Вы говорите неправду220.

Председатель (к обвинителю). — Вы больше к подсудимому вопросов не имеете?

Обвинитель. — Нет.

Председатель. — Со стороны защиты есть вопросы?

Потемкин. — Скажите, подсудимый Перхуров, вот я по Вашим показаниям записал дословно такую фразу: «Нас каждая партия приглашала под свою руку».

— Да.

— Мне интересно знать, какие партии Вы имели в виду?

— Кадетская партия, правые группировки, она очень интересовалась нашей организацией. Затем были предложения от эсеров.

— В лице генерала Болдырева?

— Был разговор от разных групп.

— Вся эсеровская партия, но главным образом Болдыревская группа. Какие еще партии?

— Да больше, кажется, никакой. Интересовались, в общем, многие.

— Когда Вы говорите, что Вас партии могли взять под свою руку и если говорите о кадетских группах, то мне можно понимать так, что Центральный Комитет кадетской партии интересовался вашей организацией и приглашал работать?

— Да.

— Можно так это понимать?

— Да.

— Затем эсеры когда приглашали, это была воля не отдельных лиц, а Центрального Комитета?

— Да, по моему убеждению так.

— Значит, ЦК кадетов и эсеров не только знали о вашем существовании, но и приглашали работать?

— Да.

— Ну а скажите, другие политические партии, как РСДРП, знала?

— По-видимому, знала.

— Вы говорите, что меньшевики были в вашей организации — Григорьев, Никитина и Алексинский.

— Да.

— Значит, Вы полагаете, что другим политическим партиям о существовании вашего организационного центра было не только известно, но они приглашали вас для поддержания своей программы?

— Да.

— Затем еще один вопрос. Вы в самом начале много говорили о конспиративности. Насколько она была необходима для Ярославского восстания — это совершенно ясно, но первый период вашей работы характеризовался национально-партизанской войной, и первая работа проходила под флагом борьбы с немцами. Чем же вызывалась самая конспиративность?

— Борьба против немцев и против Советской власти — ведь я это не отрицаю.

— Нет, у меня создалось мнение, что главной работой у вас было — это немецкая опасность.

— Да, да.

— С этого и началось?

— С этого и началось, но в то время мы не имели сведений о настроении общества, и поэтому не было пока речи о борьбе против Советской власти.

— Вы в самом начале говорили, что когда Вы прибыли в Москву, то случайно затем Кошелев сообщил о желании Савинкова с Вами познакомиться. Вы были удивлены?

— Да.

— Впоследствии Вы не интересовались, почему Савинков знал о Вас и почему его выбор пал именно на Вас?

— В разговоре с Кошелевым Савинков высказывал свои соображения и считал необходимым набрать таких людей, которые продолжали бы борьбу с немцами. Кошелев, очевидно, про меня сказал, что я сторонник такого мнения. Вот причины, по которым Савинков заинтересовался моей личностью.

Защитник Коммодов. — Скажите, пожалуйста, Вы кроме специально военного получили какое-либо образование?

— Кадетский корпус.

— А общего образования не имеете? Вам приходилось знакомиться с политической экономией, социологией?

— Нет. Знаком, но слишком слабо.

— Вам дома, на свободе, у себя удавалось прихватить общего образования или Вас захватила боевая деятельность?

— Я начал свою службу в таких местах, где печатной книги было трудно достать.

— Значит, по выходе из высших учебных заведений Вам не приходилось искусственно самого себя образовывать?

— Нет, относительно политики совершенно.

— Ваша жизнь, как служебный стаж, состоит из боевых эпизодов?

— Да, я пробыл на фронте японскую войну, германскую и гражданскую.

— Вот совершается февральский переворот. Вы с ним примирились в своей душе, как [с] переворотом? Вы знаете, что он сверг деспотичную тиранию?

— Если бы я не примирился, я бы на фронте не остался.

— Вам известно, что во времена Керенского шел Корнилов? Вы тут не участвовали?

— Нет.

— А могли?

— Конечно, мог.

— Значит, Вы во времена Керенского служили этому строю?

— Да.

— В этот период у Вас не было попытки войти в связь с монархическими группами?

— Нет, конечно.

— Теперь совершается Октябрьский переворот, — Вы вступаете в организацию в феврале месяце.

— Да.

— В это время были на Юге кампании?

— Против Корнилова.

— Но Вы там не задержались?

— Нет; три-четыре дня просидел на вокзале в ожидании поезда.

— Была у Вас тогда мысль борьбы с Советской властью?

— Я говорю, в то время, когда я в дороге видел массу недовольных, я примкнул к группе недовольных, потому что...

— Я помню, что Вы говорили: в этот момент у Вас складывается желание встать на сторону обездоленных.

— Да.

— А ориентация Корнилова Вас не удовлетворяла?

— Корнилов шел за Учредительное Собрание, но я тогда не примкнул, потому что надо было устроить семью, и потом, я находился в состоянии полного непонимания и нуждался во времени, чтобы разобраться во всем.

— Когда была первая встреча с Савинковым?

— В конце февраля.

— Вот в первой беседе Савинков Вам говорил о борьбе с большевиками и постольку, поскольку большевики мешают продолжению борьбы с Германией?

— Первоначально да.

— Можно считать за установленный факт, что Вы предлагали остаться даже добровольцем?

— Да, у меня были статьи в «Копейке» и «Биржевых Ведомостях».

— Значит, борьба с Германией была доминирующей?

— Да.

— Последующих встреч за февраль месяц много было?

— Нет, немного.

— Встречи были не больше раза в неделю?

— Да, не чаще.

— Ну а потом структура Вашего мышления перешла на сторону борьбы с Советской властью?

— Тут получилась картина такая, что полученные впечатления у меня крепли и я усматривал причину недовольства народа в тех распоряжениях, которье издавались Советской властью.

— Теперь у Вас программа пополнилась — это продолжение войны с Германией и необходимость борьбы с большевиками. Вот необходимость борьбы с большевиками была как ненависть или она вытекала [как] следствие из того, что Вам мешают работать?

— Конечно, второе, потому что классовой вражды у меня не было, и потом, какое мое классовое происхождение.

— Вы по происхождению принадлежите к привилегированному сословию?

— Да, но я офицер и крестьянин.

— Как Вы мыслили борьбу с большевиками — в смысле партизанских выступлений или путем регулярной армии настоящей?

— Несомненно, в смысле настоящей войны, потому что вообще партизанские отряды, кроме вреда, ничего не приносят.

— Вы были начальником штаба. В Ваши задачи что входило, чисто военно-техническая работа или вести переговоры с союзниками?

— Нет, чисто военно-техническая.

— Так что какие переговоры велись с союзниками, Вы знаете только со слов Савинкова и Деренталь?

— Да, да.

— Лично Вам приходилось кого-либо видеть из ЦК партий?

— Нет.

— Вы упоминали, что в период организационной работы был совершен переворот в Омске. Имел ли он какое-либо влияние на Вас, чтобы понудить к этому?

— Мы послали туда человека, чтобы выяснить, что представляет из себя Омское правительство. Ответ был получен перед самым Ярославским восстанием. Так что омский переворот не играл тут никакой роли.

— Вас объединяла с политическими группами общая платформа или программа какой-либо партии?

— Именно общая платформа, потому что мы не примыкали ни к одной партии.

— Вас вчера долго спрашивали по аграрному вопросу, и товарищ обвинитель спрашивал, как Вы понимаете аграрный вопрос. Вот, допустим, владение кончается. Человек, владелец земли, помирает. Земля переходит к его детям, а если детей нет, то тогда куда?

— В земельный фонд.

— Вы землю понимали как основной государственный фонд, откуда получается известная норма каждым?

— Да.

— И, конечно, куплю и продажу Вы отрицаете?

— Да.

— И отрицаете до сих пор?

— Да.

— И таким положением Вы разрешали себе аграрный вопрос. Вы говорите, что Вы были всегда против отдельных террористических обществ, и когда Савинков организовал отряд особого назначения, то Ваш штаб в частности протестовал. Какие-либо акты террористические были произведены отрядом?

— Нет, не были.

— Я говорю, Вы знали о том, что была попытка, но у отряда не было оружия?

— От штаба отряд ничего не получал. Это входило все в компетенцию самого Савинкова, точно так же и отдел иностранных дел. Так что мы не знали, откуда, как и кого посылают.

— Когда вы делали активные выступления, вы надеялись на вооруженную силу или на поддержку извне и широкую массу?

— Конечно, на поддержку извне и широкую массу.

— Если бы вы не были уверены в этой поддержке, решились ли бы вы начать восстание с теми ресурсами, которые были у вас?

— Конечно, нет.

— У меня больше вопросов нет.

Председатель. — В «Красной Книге ВЧК» имеется копия основных задач «союза защиты родины и свободы». Вчера мы начали ее оглашать. Теперь я прошу огласить их все.

Секретарь. — (Оглашает.)

Председатель. — Подсудимый Перхуров, скажите, пожалуйста, кто автор их?

[Перхуров.] — Я.

— Это плод коллективного творчества?

— Составил я, и это было одобрено.

— Но тут двух лозунгов — об Учредительном Собрании и земля — народу нет?

— Это было дополнением, когда явилась в этом надобность, а эти основные задачи были для вновь поступающих в организацию.

— Так что, эти основные задачи были выработаны раньше, чем была связь с крестьянами?

— Она начала налаживаться в то время, но еще не окрепла.

— Они были размножены? Они раздавались только между членами союза?

— Только между членами союза.

— В какой типографии печатали?

— Это я не знаю: дело не мое было.

— Здесь поставлен «17», это номер воззвания или экземпляра?

— № экземпляра.

— Что это значит, что тем, кто вышел из состава организации до 25 мая, ничего не будет, а тем, кто вышел бы после 25 мая, грозили чуть не расстрелом?

— Просто надо было назначить срок, чтобы знать в точности, сколько народу остается.

— Потом «членов не выдавать, и к изменникам применять расстрел». Приходилось его применять или нет?

— Нет, не приходилось.

— Потом Вы говорили, что у Вас был список германских шпионов?

— Да.

— Вот здесь в следственном материале есть список. Я прошу секретаря огласить его. (Секретарь читает.)

— Это и есть список, о котором Вы вчера говорили?

— Да.

— Здесь фамилий 40, а немецких, как Вы говорили, только семь. Остальные, по-видимому, никакого отношения не имели. Потом идет дикое сообщение, что в последние дни готовилось покушение на графа Мирбаха с целью ускорить оккупацию германскими войсками Москвы. Кто был автором этого списка?

— Этот список был получен из отдела разведки и контрразведки.

— Для чего этот список, для того чтобы предостеречь Ваших друзей или расстрелять их?

— Именно для того, чтобы предостеречь, чтобы они с ними не имели никакого сношения. Расстрелять их — у нас даже для этого средств не было.

— А кто такие были эти шпионы?

— Это просто осведомители того, что делается в Москве.

— А вы этот список послали в ВЧК?

— Странно, мы сами скрывались от ВЧК, и, потом, для этого надо было заводить канцелярию.

— А вы хотели, чтобы арестовать шпионов?

— Нет, зачем.

— Значит, не надо, по-вашему, шпионов арестовывать?

— Нет, надо, но сообщить в ВЧК, Вы сами понимаете, мы не могли.

— Полковник Сахаров какую роль играл в вашей организации?

— Он заведовал резервными частями.

— Значит, он был ваш человек? Какие он получал задачи насчет Мурома?

— Он только давал сведения относительно Мурома, и потом он сам просил, как муромский житель, что он это место хорошо знает, много людей знает, люди его знают и что он в Муроме сможет принести больше пользы, чем в каком-либо другом месте.

— Какая роль Григорьева, который также туда был послан и кто стоял выше Григорьева и Сахарова?

— Григорьев был послан только для связи с местным населением как человек более политически грамотный. Поэтому его цель была — ведение переговоров с местным населением и т.д. и, если хотите, чтобы Сахаров не зарывался, потому что Сахаров был очень молодой, горячий человек. Впоследствии он был начальником Восточного отряда Северной Добровольческой армии. В районе Мурома все части подчинялись полковнику Сахарову. Да, и копии приказов он должен был присылать в центральный штаб, но этого сделать не удалось.

— Объявляю перерыв на пять минут.

Председатель. — Подсудимый Перхуров, расскажите подготовительный период работы Ярославского мятежа, начиная с Вашей поездки до ночи с 5 на 6 июля.

— Когда Григорьев вернулся, я доложил Савинкову, что меня одолевают сомнения относительно того, что Ярославская организация находится в таком блестящем состоянии. Мне было дано 100 000, с которыми я поехал в Ярославль. Приехал в Ярославль, отыскал Лебедева.

— Имя Константин?

— Константин. Кажется, Константин Михайлович. Стал его расспрашивать, как обстоит дело с организацией, чем она располагает. На это мне даны были туманные ответы, хотя уверенные, он назвал численность в 300—400 человек, но не меньше 300 человек. Ввиду того, что на мои вопросы он мне не дал точных ответов, те вопросы, которые при всей конспирации должны быть известны, — я просил познакомить меня с кем-либо из членов организации. Через день, как он обещал, сделать этого не удалось. Потом, на второй день, когда я к нему пришел, у него сидел какой-то старый хромой человек, который был членом штаба. Но он тоже не удовлетворил меня. Я пробыл два или три дня и не вынес никакого впечатления о том, в каком положении обстоят дела организации. С этим докладом я вернулся к Савинкову, когда я вернулся, то доложил, что есть разговоры относительно десанта в Архангельске и в связи с этим надо обратить внимание на организации Верхнего Поволжья. И после этого он уже послал меня с деньгами. Первый раз я поехал без денег. Да, потом был разговор относительно оружия. Выяснилось, что Лебедев из полученных от Григорьева сумм не израсходовал ничего. Я поинтересовался относительно оружия. Дело оказалось неважно с оружием: были только отдельные револьверы. Когда я приехал второй раз, я дал ему несколько вопросов, на которые хотел получить ответы. После этого я опять вернулся в Москву, и Савинков вновь меня послал обратно. Я приехал, опять связался с Лебедевым. Он мне сообщил, что в Ярославле образовался еще малый штаб, который связался исключительно с молодежью, а у него осталась только связь с местным населением. И эти два штаба никак не могут спеться между собой. Я попросил дать возможность переговорить с этим штабом. С «молодым» штабом мне удалось увидеться. В разговоре я убедился, что они крайне недовольны Лебедевым. Я им высказал основные задачи, что представляет из себя наш союз, и сразу получилось то, что они согласились со всем этим. Тогда я начал выяснять, сколько имеется сил и т.д. Выяснилось, что есть три командира полков, подполковники, а больше штаб-офицеров не было. Потом есть человек 200—300 офицеров, которые зарегистрированы. Затем я попробовал эти штабы свести вместе. Они сказали, что они переговорят. Я предложил сговориться вместе, а ответ дать в Москву и вернулся. Затем, когда я уже приехал в Москву, выяснилась такого рода вещь, что десант предполагается к высадке, он находится при входе в Архангельский рейд и очень важны действия высадки десанта, совместно с восстанием в Поволжье. Поэтому меня послали в Ярославль в третий раз с тем, чтобы не вмешиваться в работу местной организации и просто информировать Савинкова о положении дел.

— Это третий раз?

— Да.

— Когда Вы приехали, числа 28—29 июня?

— Да.

— Штаб тогда находился в Москве?

— Да, в Москве.

— Значит в Казань Вы не переехали?

— Нет, нет.

— Какую задачу Вы получили от Савинкова?

— Чтобы наблюдать за работой организации, разработать план, а в техническую сторону не вмешивался.

— Вам дали определенное задание?

— Подготовить к 4 июля, потому что к этому времени приурочилась высадка десанта.

— Такие сведения были даны в другие города?

— Да, вроде Рыбинска, а Сахаров и Григорьев должны были выехать в Муром.

— А в другие города не посылались?

— Предполагалось одновременно и в других городах.

— Значит, в общем, только три города, а почему Вы обратили внимание на такой маленький город, как Муром?

— Дело в том, что там была сильная организация.

— Ну, дальше.

— Ко мне пришел рабочий, депутат железнодорожных мастерских Савинов Иван Павлович.

— Он член какой партии?

— Я считал его эсером, но он оказался меньшевиком. Меня он посвятил в то, что происходит. Потом познакомил с Кизнером, который входил в состав гражданского управления.

— А кто был Кизнер?

— Если не ошибаюсь, он был кадет; но в частности я точно его партийности не знаю. Потом Савинов приводил раз-два других рабочих, и получилась история такая, что мне пришлось фактически вмешаться и в техническую работу ярославской организации.

— Связь с Москвой Вы не потеряли?

— Нет, не потерял.

— И Вы информировали Москву о всем том, что узнали и что делаете?

— Да.

— Каким путем?

— Я давал записку, а Лебедев или кто-либо из «молодого» штаба командировал туда своих людей. Объяснения были очень короткие, излагавшие самую сущность. Здесь можно было рассчитывать на организацию человек в 200. Затем приезжавшие из деревень подтверждали те сведения, которые у нас имелись, что крестьяне готовы и поддержат Ярославль. То же самое говорил относительно рабочих Савинов. Затем дня через четыре приехал сюда в Ярославль Савинков. Я сделал подробный доклад и спросил, сколько времени Ярославль надо держать. И он на это мне дал ответ, что не больше четырех дней. К этому времени союзники двинут свои войска. На этих условиях мы и расстались. Я говорил, что 200—300 человек — для первого удара мало. Я брал половину из общего количества, т.е. 150 человек, потому что много имеется желающих, но мало выйдут на улицу в нужный момент. Он сказал, что вышлет еще из Московской организации, а часть перекинет из Калуги. Он уехал, и через день или на следующий день приехал от него человек, который привез от него сведения, что он пересылает 200 человек, и что к 4 числу должно обязательно быть все уже закончено. Савинков из Москвы должен был проехать в Рыбинск и начать там дело. Почему он выбрал Рыбинск, — потому что там организация была лучше, чем в Ярославле. Там было оружие и были люди, на которых можно было рассчитывать. Успех в Рыбинске по всем расчетам был обеспечен. Ярославль находился в очень плохом состоянии. Савинков обещал прислать человек 200, и к вечеру 3 числа они должны были уже прибыть. Я искал помещения, для того, чтобы дать им приют. Насчет оружия он мне сказал, что приобретены тридцать винтовок с очень небольшим количеством патронов, около 20 штук на винтовку. Затем прибыла первая партия 5—10 человек, которые явились. Помещения не оказалось. Потом мы нашли какую-то дачу, но как раз в то время, когда владельцу дачи понесли деньги и известные условия, выяснилось, что она была национализирована Советской властью, не знаю — для чего. Поэтому положение прибывающих людей было неудобное. Хорошо — была теплая погода, и они могли ночевать на улице в канавах. Но они могли быть, как бездомовая публика, арестованными. Прибыло всего за несколько раз человек 50—60.

— Офицера?

— Офицерства, конечно, было больше, — но и были другие группы, плохо обученные стрельбе.

Затем наступает 4-е число. К 4-ому числу готово не было. Я послал к Савинкову человека с сообщением, что я приступить не могу. Он ответил, что во что бы то ни стало надо выступать четвертого числа. Я подсчитал наличные силы и набросал план действий. Между прочим, громадным облегчением являлось то, что дежурный по караулу в Артиллерийском складе был членом нашей организации. Помощник начальника склада был тоже членом нашей организации. Я приходил в склад за несколько дней до восстания, видел там орудия, которых было около восьми. В ночь с 4 на 5 число было назначено сборное место на кладбище — около артиллерийского склада. Сборное время было к 2 ч. ночи. Были сделаны заранее все расчеты, чтобы публика не сталкивалась и не наводила бы на себя, таким образом, подозрения. Меня познакомили с начальником броневого дивизиона, неким Супониным, который произвел на меня весьма сомнительное впечатление, будет ли он на нашей стороне. Я проверил свое мнение, и ответы получились неуспокоительные. Весь вопрос был в том, на чьей стороне он будет — на нашей или на стороне Советских войск.

В 2 часа ночи я прибыл на сборный пункт. Караул у склада был свой, и овладеть складом не представило никаких затруднений, т.е. караул был не свой, а дежурный был свой. Когда я пришел туда, то застал группу людей в тревожном виде. Когда я их спросил, в чем дело, они ответили, что все пропало: нас узнали. На Всполье должны были остановиться какие-то эшелоны, которые должны были проезжать мимо. Я послал разведку и послал на кладбище узнать, сколько людей собралось. Выяснилось, что собралось 86 человек. Эта история поставила меня в большое затруднение. Но выяснилось, что Лебедев не послал уведомления всем и некоторые были заведомо не оповещены. Я решил наступление отставить до следующего вечера. Затем должен был к половине третьего прибыть дивизион. Было 3 часа, его не было. Я людей распустил и приказал собраться к часу следующего дня, чтобы иметь в своем распоряжении больше темного времени. Они возвращались. Было совершенно светло, они шли уже не в одиночку, а группами без соблюдения какой-либо предосторожности. Они проходили мимо меня, т.к. они меня не знали, то не стеснялись в выражении по моему адресу не очень лестных отзывов, что вот собрал и не наступает, и если завтра не соберет всех, тогда придется уехать куда-нибудь. Громадное большинство их совершенно не знало меня в лицо, тем более я одет был таким образом, чтобы на меня не обращали внимания. Днем я собрал командиров частей, начальника штаба, начальника артиллерийского склада и сделал новое распоряжение. Во-первых, послать всем вовремя уведомления о времени и месте сбора. Потом выяснилось, что винтовки не были принесены на сборный пункт. У нас было условие с ж.-д. рабочими такое, что, когда начнется выступление, они услышат ружейную стрельбу и должны будут подать вагоны, чтобы отвезти оружие из артиллерийского склада туда, где бы его могли разобрать собравшиеся люди. По дороге мне попал один из знакомых гардемаринов, который ехал на мотоцикле к месту сбора. Он берет под козырек, называет меня «господин полковник» и спрашивает, выходить дивизиону или нет. Тогда город уже оживлялся, люди просыпались, было совсем светло. Я спросил его, почему дивизион не выступил раньше? Он ответил, что что-то такое стряслось, и затем предложил отвезти меня в мотоцикле. Я не сообразил всю опасность ехать в таком костюме, какой на мне был, потому что был сильно уставши.

— Какой костюм был? В чем опасность?

— Вид у меня был довольно оборванный.

— Вы сознательно так оделись?

— Нет, на первых порах не сумел обзавестись подходящим костюмом. Около гимназии Корсунской мы увидали фигуру, которая махала руками. Остановили мотоцикл, спросили, кто это. Это оказался депутат от рабочих железнодорожных мастерских. Я объяснил ему, в чем дело, и поставил дальнейшие условия. Я немного поспал, послал за Савиновым, который явился с какими-то двумя рабочими, еще раз я ему повторил старую историю. Затем прибыли начальники частей.

— А Вы фамилий не знаете?

— Лебедев был, Петров был, в общей сложности немного было народу, причем начальник артиллерийского склада Петров говорил, что сегодня будет трудно захватить склад, потому что нельзя сделать так, чтобы были свои люди и в карауле и на дежурстве. Затем я сделал подсчет, и у меня выходило, что если соберется меньше 101 человека, то я просто отказываюсь от выступления. Затем прибыл Супонин, который долго говорил, доказывал свою преданность и т.д. Но меня одолевали сомнения относительно его дальнейшего поведения. Часов в шесть этого дня приехал из Рыбинска посланный от Савинкова, который приказывал выступления не делать, потому что произошла какая-то задержка, и предлагал выступать не раньше числа 8-го. Я ответил, что я отложить не могу, буду выступление делать и в случае успеха четыре дня продержусь, и за это время он окажет помощь. С этим ответом посланный уехал, а сам отправился на сборный пункт. В это время приехал второй посланник, поручик Березовский, с вторым приказанием отложить выступление. Я отвечал, что надо или совсем откладывать, или выступать сегодня. Положение было очень плохое. Я в конце концов в назначенные часы отправился на сборный пункт. Но еще перед этим было назначено свидание с Супониным в одном трактирчике. Трактирчик этот оказался закрытым, я встретил его на улице, и он сообщил мне крайне неприятную новость, что будто все раскрыто и на колокольне Власья ставят пулемет. Сведения эти были настолько удивительны, что я сам пошел посмотреть на эту колокольню. Конечно, там никого не оказалось, и я остался при определенном своем решении. Сборный пункт был опять по-прежнему на кладбище. Я сидел в канавке между артиллерийским складом и кладбищем, делая подсчет. Прибыл полковник Лебедев, он всем уведомления разослал, но винтовки приказал не приносить, так что мы оказались фактически с голыми руками. Я его просто отправил домой. Он был потом пойман, и не знаю, как попал и расстрелян. Затем, когда постепенно приходили люди, не помню, сколько собралось, но оказалось, больше того количества, которое я назначил, как минимальное. Затем мы подождали автомобиля из дивизиона. Он не прибывал. Я решил брать артиллерийские склады. У нас всего оружия было только 12 револьверов. С этим оружием мы решили брать склад. Пошли и взяли его без одного выстрела и без всякого сопротивления. Отсутствие дисциплины, за которую мы ратовали, в этом отношении дало свои результаты. Часовые с нами разговаривали, мы сказали им, кто мы, и предложили сдать оружие и отходить в сторону. Нас было человек 108—110. Караул был человек 40, даже больше — человек 50. Вошли в склад, стали разбирать оружие. Я их выстроил, для того, чтобы показать себя. Рассветало уже совершенно. Мы оборвали провода, но один уцелел. Бросились к обозу. Мы могли запрячь только два орудия. На большее количество лошадей рассчитывать не было возможности. Когда людей выстроили, поставили у склада свой караул для наблюдения за всеми подходами к нему. Времени, назначенного для выхода броневого автомобиля, прошло много больше. Тогда я обратился к собранным людям с таким заявлением: высказал им сомнения, которые одолевали меня относительно броневого дивизиона, и предложил им на выбор, что они хотят, идти ли захватывать Ярославль или отправиться в Рыбинск, к чему я был лично склонен, потому что там наша организация более сильна. Мне было все равно — я человек бездомовый. Все заявили: «Пойдем брать Ярославль». Я распределил людей по назначению и сам с оставшимися 30 человеками отправился в город. В самый интересный момент появился броневой дивизион, но привел его не Супонин. Я спросил, где Супонин. Мне ответили: он скрылся неизвестно куда. Когда броневик прибыл — дело улучшилось.

Мы двинулись. При входе в город с левой стороны тянулись заборы, и тут показались скачущие всадники, человек 40—50. Я расставил цепь и приказал, чтобы огня не открывали. Цепь имела дозоры, а броневик ушел вперед. И когда всадники увидели нас, пошли шагом, когда подошли шагов на 100—150, я вышел вперед... Но в этот самый момент один из дозорных выстрелил и ранил одного из всадников.

Я предложил им сдать оружие и присоединиться к нам или идти по домам. Часть их присоединилась сейчас же. Все оружие было сдано до карманных револьверов включительно. Это оказалась конная милиция. Между прочим, я совершенно не знаю, каким путем она узнала о нашем выступлении. Когда мы пошли, резерв продолжал двигаться. Все было спокойно. Жители стали появляться на улицах, мы тихо п[р]одвигались вовнутрь города. Мы удивлялись, что нигде никакой стрельбы не происходило. Полная тишина была, и затем только тогда, когда подходили к Корсунской гимназии, раздалось несколько выстрелов. Когда после этого пришли в гимназию, так оказалось, нас ждут с донесением, что занят дом Лопатина221 и город находится в наших руках. Затем, когда я вошел в штаб, то послал на мотоцикле с приказом к рабочим, чтобы они поторопились. Как я говорил, я оставил человек 15 охранять склад до тех пор, пока не подойдут вагоны от рабочих. Причем было сказано, учитывая то, что на Всполье стоял эшелон, мною было приказано, что в решительные минуты не связываться, а садиться на автомобиль, который я им оставил. Они сделали такую ошибку. Они вступили с солдатами в разговор, подпустили к себе слишком близко и в конце концов все были переколоты. Один или двое остались, которые и принесли известие о гибели своих товарищей. Таким образом, артиллерийские склады оказались в руках Советских войск. Сведений о состоянии Арсенала у меня не было. Это единственные ресурсы, которые оставались, — это был маленький ярославский арсенал.

— Сколько было на учете перед восстанием?

— Человек 250.

— А иногородних человек 50?

— Да.

— Всего человек 300?

— Приблизительно.

— Оружия никакого не было?

— Не было.

— В ночь с 5 на 6 явилось сколько на сборище?

— Человек 105—106.

— Это всего?

— Нет, был еще сборный пункт в Тверицах и на вокзале.

— Это что — преимущественно были офицеры?

— Преимущественно офицеры.

— Объявляю перерыв на пять минут.

Председатель. — Заседание возобновляется. Подсудимый Перхуров, продолжайте, пожалуйста, Ваши объяснения.

Перхуров. — Когда мы подошли к гимназии Корсунской, сейчас же появилось отпечатанное воззвание, которое Вы читали, что власть свергнута, произошел переворот, что мы действуем совместно не с Симбирским, а Сибирским и Самарским правительством, и было предложение гражданам добровольно вступить в наши ряды. Причем единственная обязательная мобилизация была в отношении того же несчастного офицерства, которым все пользуются и которое затаптывают в грязь. Мне они нужны были для руководства неорганизованной массой; они должны были явиться руководителями массы, чтобы достигнуть успеха с наименьшими потерями. Задачу эту офицеры выполняли с большой честью. В это же время было донесение, что убит при аресте гражданин Нахимсон и Закгейм. Когда мы шли в город, я видел лежащий на улице труп. Я просто не обратил внимания. Оказалось, это был труп Закгейма. Я назначил дознание, когда был убит, как и почему, так как у меня было одним из основных требований, чтобы никаких самосудов у меня не было. Почва для первых недовольств, которые мы питали против Советской власти, была именно [бес]судебные расстрелы, и повторять эту историю лично я считал невозможным. Поэтому всем было определенно и ясно указано, что никаких самосудов быть не должно. Вскоре был организован суд с участием представителей от граждан, рабочих, представителей от военного ведомства; основным положением для этого суда было то, чтобы разбирать дела в смысле злоупотребления той или иной властью. Принадлежность к партии Закгейма не должна была служить причиной к его убийству. Он должен был быть арестованным и только изолированным, пока идет бой. Дознанием выяснено, что Закгейм был убит Перлиным, но при какой обстановке, почему дознанием еще не было установлено, и оно так и не закончилось. Относительно Нахимсона фамилию убившего установить не удалось. Затем я больше никаких донесений о расстреле не получал. Были произведены аресты лиц, причастных к правлению. Но никаких репрессий в смысле расстрелов без суда — это было запрещено категорически.

В то время, когда пришли в гимназию Корсунской, оказалось, что дальше нижнего этажа идти нельзя, потому что лестница была занята партами и комнаты были заперты. Покуда разыскивали сторожей, для того чтобы отпереть комнаты, нахлынула публика, была открыта запись добровольцев, и по подсчету, данному мне вечером, оказалось, записавшихся около 6000 человек. Я не помню точно цифры, но она была очень подходящая к 6000. В это время они распределились по схемам командного состава и сию же минуту отправлялись на участки.

Я еще забыл сказать, что в период подготовительной работы у меня оставался на особом учете 1-ый Советский полк. Он находился в стороне. У меня была связь с председателем полкового комитета, который говорил, что полк настроен к нам сочувственно, но они только боятся интернациональной роты. Мы с ним потолковали. Я рассказал все, что и как. Он сказал, что в крайнем случае они обещают нейтралитет со стороны полка, лишь бы его только не тронули. Это обещала делегация полка. Депутация эта уехала, и через час я получил донесение, что первый Советский полк выступил против нас. Это сбило меня с толку. Пришлось занимать участок против Советского полка и артсклада, где была перебита наша команда. Я послал на мотоцикле поручика Березовского узнать подробно все относительно судьбы склада и сообщить одновременно рабочим, чтобы туда не подавали вагоны. Березовскому удалось проскочить, он переговорил с рабочими, и они стали просачиваться в город без всякого оружия. Их было меньше, чем говорил Савинов. Затем он сам прорвался и передал, что линия охранная настолько прекращает дорогу, что большинство рабочих осталось на своих постах.

— Сколько прошло?

— Я не помню, но приблизительно человек 200. Тут же в штаб приехал какой-то советский работник Мамырин, который сообщил, что крестьяне двигаются, и в Тверицах образовался участок исключительно из рабочих и крестьян, потому что там были рабочие железнодорожные со ст. Филино и Урочь. Они сделали своими силами броневой поезд, который помогал в удержании позиции на том участке. С севера на Ярославль никто не поступал, и тот участок был наиболее спокойным. Затем были получены сведения, что отряды крестьянские занимают целый ряд пунктов и охраняют Ярославль от подходов пароходов снизу и потом сверху. Мы были, как потом узналось, окружены кольцом, и помощи ниоткуда никакой не приходило. На следующий день утром была перехвачена или принята радиотелеграмма из Рыбинска, которая сообщала, что наступают чехи на город с пулеметами и просят выслать броневик «Добрыня Никитич», который был в Ярославле. Это до известной степени влило бодрость, но беда заключалась в том, что патронов к трехлинейным винтовкам у нас запасы были очень небольшие222. Но часть пулеметов была вывезена. Орудий было только два, снарядов было около 500 штук. Вот все те боевые средства технические, с которыми нам пришлось вести расчеты. Кажется, на второй или на третий день уже со стороны наступающих был сделан орудийный выстрел, и на фронте наступающих стали появляться большие батареи. Батареи были всех калибров, но преимущественно тяжелые. Ту канонаду, которая была в Ярославле в силу этого, не всегда можно было услышать и на фронте в германскую войну. Меня удивляло только то, что действие этих батарей было направлено не на живую силу, а на здания. Между прочим, была стрельба зажигательными снарядами, поднялись пожары, и теперь, когда я просматривал материалы по моему делу, я встретил фамилию Большакова, который мне напомнил слова, о которых я забыл сказать. Когда начались пожары, я не верил, как можно простым снарядом полевым произвести пожар. Я сам артиллерист и знаю, что полевым снарядом нельзя зажечь здание без соломенной крыши. Здесь же горели здания каменные и деревянные, во всяком случае с железными крышами. Потом я узнал, что стрельба производится зажигательными снарядами223. Я сделал предложение, чтобы они прекратили стрельбу зажигательными снарядами, так как это приносит громадный вред населению, а на нас мало действует. Я писал тут же угрозу, что если это не будет прекращено, то за выстрелы зажигательными снарядами будет расплачиваться тот, кто сидит под арестом. Вопрос был в том, кого послать с таким предложением. Своего послать я не решился, потому что он все равно бы не дошел до линии советских войск и был бы убит, а я послал одного из видных большевиков. На возвращение его я, конечно, не рассчитывал, равным образом как не рассчитывал и на ответ. Но ответ я получил. Надо было с письмом послать такого из арестованных, который не знал расположения. Первого отправили. В числе их оказывается приводили и Большакова. Первого из приведенных не послали и только уж второго или третьего, не помню, послали. На третий день было подброшено письмо, написанное на пишущей машинке, не в очень-то корректной форме. В письме предлагалось сдать оружие, иначе в 2 часа по городу будет открыт ураганный огонь и будет снесен весь город. Это произвело на меня удручающее впечатление: я не боялся за себя, а главное за город. С той стороны попадали снаряды шестидюймовые и даже восьмидюймовые. Письмо это было прочитано мною вместе с начальником штаба, который был офицер генерального штаба Туношенский. Это, между прочим, один из офицеров генерального штаба, который не саботировал. Остальные все саботировали. Был генерал Седов, он саботировал.

— Что это значит — саботировал?

— Не хотел работать.

— А они обязаны были у вас работать?

— Да, но они саботировали.

— Они честно работали Советской власти — по-вашему, саботировали? Это для изменников саботаж.

— Я говорю со своей точки зрения.

Потом стрельба зажигательными снарядами прекратилась. Время тянулось. Прошло 4—5 дней. Ниоткуда ответов не получалось. Не помню, на какой день получилось известие, что на одном из участков видны красные части, которые поднимают участок к нам. Объяснялось это тем, что среди крестьян кто-то пустил провокационный слух. Из тех деревень, которые объявили мобилизацию до 55-летнего возраста, я отдал приказ оставить только до 40-летнего возраста, потому что все остальные были для меня только обузой. Ответ был получен такой, что или все, или никто. Старики ничего не могли делать, а есть все они хотели. И вот ушедшие крестьяне освободили участок, красные вышли из дефилей. Впоследствии мне один из крестьян говорил, что они собрались в отряды и действуют партизански. Связь между ими и нами была очень осложнена, потому что кольцо все время сжималось. Я отпустил массу людей, чтобы разузнать, что делается в Рыбинске. Ни один из посланных обратно не явился. Штаб переехал в здание Государственного банка: в гимназии Корсунской заниматься было невозможно. Ко мне явились два французских офицера-летчика, они отрекомендовались квартирьерами той части, которая должна была высадиться в Архангельске. Они показали телеграммы от Нуланса, смысл которых трудно было понять и содержание которых мне ничего не говорило. Они сообщили, что в первых эшелонах пехоты будет не больше бригады, а будут главным образом технические приспособления: оружие, аэропланы и т.д. Они выражали недоумение по поводу того, почему нет у меня таких сведений. Затем на пятый или шестой день они вновь ко мне явились с просьбой пропустить их по направлению к Вологде для встречи. Они ушли, я им дал проводника, который говорил, что знает, как и где можно будет выбраться. Они ушли, и я с тех пор от них не имел никаких сведений. Я сам лично не владею французским языком, но тот, кто с ними говорил, сказал, что у них не был чисто французский говор. Скорее это были корсиканцы-летчики.

Бои продолжались своим путем, но постепенно созревало сознание, что помощи ждать неоткуда. Кажется, на девятый день выяснилось, что трехлинейных патронов остается очень и очень немного. Я тогда приказал выдать винтовки Ватерли с теми патронами, которые были. Их хватило бы дней на 10—12. Потом винтовки Бердана [и] Гра, они были последним ресурсом. Трехлинейные патроны мною было приказано оставить для набойки пулеметных лент. Таким образом, у каждого бойца получились две винтовки: одна Ватерли с патронами и другая только со штыком без патронов. Приходилось что-либо предпринимать своими средствами. Я разработал план прорыва всем гарнизоном вырваться из кольца и пробраться на свежий путь. Уже начали писать приказ об этом, но ко мне явился Супонин. Он явился в разорванной рубахе, с окровавленным лицом и говорит, что он был у красных. Он остался при штабе, ничего не делая, не неся никаких обязанностей. И когда был приказ разработан, он явился с гардемарином Ермаковым, тем самым, который попался с мотоциклом 5 числа, и они заявили, что люди не хотят уходить из Ярославля. Я поехал на фронт. Поговорил. Настроение было очень хорошее. Люди говорили, что всякие Ваши приказы будем исполнять. На Тверицкий участок я послал одного полковника Гоппера. Когда я стал перерабатывать план и опять писать приказ, пришел опять Супонин и сказал, что люди не пойдут. Прорыв — это вещь очень рискованная, и надо было идти с людьми, которые твердо на это решились. В это время положение Тверицкого участка было очень тяжелое. На участок были посланы полковник Гоппер и Масло, которые привели его в порядок, но держаться долго там не могли. Пришлось собрать военный совет, где был генерал Карпов, который пользовался большим авторитетом у населения. Лично на меня он производил несимпатичное впечатление. У нас существовал импровизированный военный совет из членов штаба и представителей с боевых участков. Были представители и гражданского населения. На совете этом были вырешены такие вопросы.

— А кто от гражданского населения?

— Был Кизнер и еще человек 5—6. Как раз перед самым собранием явились рабочие с фабрики Вахрамеева или Дунаева и сказали, что так как они не принимали участия, то теперь примут и просят оружие. Я распорядился выдать им оружие, и они сказали, что придут завтра утром. После их ухода прибыл какой-то матрос, председатель союза моряков, кажется, который сообщил, что они хотят вырваться через линию охранения и будут вести переговоры со своими моряками в районе Вышневолоцкого канала. Я получил донесение от Гоппера, где он требует поддержки. Я бросил свои последние ресурсы. На Совете Карпов и другие сказали, что они из Ярославля не уйдут, а иногородние, не ярославские, говорили, как угодно и когда угодно. Поэтому я решил вместо прорыва сделать частичную вылазку. На участке полковника Гоппера положение было тяжелое, ему необходимо было оказать помощь, а потом войти в связь с партизанскими отрядами и действовать в тылу противника. При обсуждении этого вопроса в принципе все согласились, и я предложил желающим взяться за руководство этим делом. Желающих не нашлось. Дебатировался вопрос и о сдаче. Но за сдачу был только один голос. Вылазка была признана необходимой, но руководить ею никто решительно не хотел. Я послал по участкам. Ответы были такие, что желающие есть, но руководителей нет. Я предложил сесть на пароход на рассвете в то время, когда с Волги поднимается туман, и пользуясь быстрым ходом, проскочив через линию обстрела, высадиться на левом берегу. У меня была одна волость — Толгобольская, которая изъявила желание идти за нас, если ей будет выдано оружие. Его приходилось давать с большим разбором, и покуда эти разборы шли, они оказались без оружия, и круг был замкнут. И вот после того, когда все отказались, я сказал, что за эту историю возьмусь сам. Когда я им делал предложение относительно парохода, то все говорили, что это вещь совершенно невозможная и в лучшем случае крайне опасная и рискованная. Пошли разговоры относительно того, как это сделать. У меня был план взять человек 200. Оборону Ярославля я предложил передать генералу Карпову. Он ручается, что продержится неделю минимум. Я доказывал, что не продержаться, потому что патронов нет. Был разговор и относительно людей, и, когда было потом сказано, что мне надо взять 200 человек, он сказал, что без 200 человек оставаться в городе не может. Тогда в его распоряжении оставались еще новые рабочие Вахрамеевской и Дунаевской фабрики. Карпов сказал, что, пока к нему они не придут, он при условии, если я возьму 200 человек, не останется. Они должны были прийти через другой день на рассвете. Из Твериц все время шли тревожные телеграммы. Я вынужден был согласиться пойти на вылазку с меньшим количеством людей, чтобы оказать Гопперу хотя бы на первое время небольшую помощь. Цифра, на которую я согласился, была 50. Затем я начал готовиться к выполнению плана, приказал подготовить небольшой пароход, сложить запасы продовольствия, т.е. они уже были сложены ввиду предполагавшегося прорыва. Набрав винтовки берданки для вооружения крестьян Толгобольской волости, мы в таком составе направились. Причем получилось то, что по телефону было получено сообщение, что желающих на вылазку очень много, но приходилось чуть не метать жребий, из-за этого происходила задержка. Пришло 30 человек. По поводу недостающих я сообщил в помещение, где находились отдыхающие с участков. Я взял оттуда недостающие 20 человек, и всего в количестве 50, я 51-ый, отправились к Волге. Парохода в определенном месте не оказалось. Находясь все время под обстрелом, уже совсем рассветало, когда мы этот пароходик нашли, разместились и тронулись. Было почти совершенно светло. Только туман поднимался на Волге, и на прикрытие этого тумана я рассчитывал. Людей я поместил вниз, сам остался наверху и еще два-три человека. Отвалив от пристани, мы полным ходом пошли вверх. В виде предохранительных мер я приказал снести на пароход спасательные круги, потом лодки. В таком положении двинулись. На мосту стоял часовой, которого я ясно видел. Не знаю, чем объяснить, но по нам кроме ружейных выстрелов не было дано ни одного артиллерийского выстрела. Наконец, мы вышли из линии обстрела, самое опасное место было проскочено. Мы подъехали к пристани Толга. Там были люди, которые нам показались непонятными. Я решил к этой пристани не приставать, а продвинуться вверх по Волге и высадиться на берегу. Продвинувшись немного дальше, мы высадились, команду человек в 15 оставил на пароходе, а с остальными я пошел в ближайшую деревню. Это было часов в шесть утра. По дороге нам встретились крестьяне. Мы разговорились, и они сказали, что все ушли на работу, покуда будут собираться, покуда что, а поодиночке они решить не могут. Мы ждали обеденного часа. С парохода тем временем успели перевезти все запасы продовольствия, оружия и патронов. Были три пулемета и несколько винтовок бердана. Подводы раздобыты были крестьянами из Толгского монастыря. Затем стали постепенно собираться крестьяне, но довольно мало. Затем они предложили такую вещь: оставить оружие в потайном месте, так как они опасаются, потому что есть люди, которые могут выдать, но крестьяне соберутся не раньше завтрашнего дня. Ждать дальше мне было нельзя, и я с 50 человеками отправился. Были даны проводники, тут же примкнули человек 5—6 еще, потом был дан один из крестьян, который должен был знать, где будет сложено оружие. Мы прошли так приблизительно верст 10—16 и там сложили оружие. Дальше проводники нас хотели провести по лесным тропинкам, чтобы миновать дорогу, где можно встретить вооруженную силу. Нам в силу этого пришлось отказаться от подвод. Припасы мы оставили в одной деревушке и сами отправились по лесным тропинкам, причем пулеметы несли на руках. Люди страшно устали, и настроение у них было пониженное, потому что реальной поддержки ниоткуда нет. Мы так прошли до глубокой ночи. Мы сделали привал для отдыха. Потом пошли дальше лесом, попали в какое-то болото. Поднялся большой туман. Проводники в этом тумане заблудились и отправились одни без нас отыскивать дорогу. Прошел час. Их нет. Двигаться дальше было нельзя, и нам пришлось заночевать. Когда утром встали, проводники еще все искали дороги. Я послал нескольких человек обратно, чтобы подвезти продукты, сам стал сидеть и ждать. В это время я услышал разговор между людьми отряда, которые говорили, что идти дальше нельзя и надо идти обратно в Ярославль. Я указал им на невозможность этого и пояснил, что наша задача — помочь Тверицкому участку: опять запираться в железное кольцо — пользы никакой не получишь. В это время проводники вернулись и сказали, что они далеко забрались на север. Продукты не приехали. Я оставил на дереве записку, и с голодными людьми, плохо отдохнувшими, двинулся вперед в сопровождении вернувшихся проводников. Дозор, посланный мною на железную дорогу, частью куда-то скрылся, а часть до линии железной дороги не дошла. Пришлось к железной дороге подойти самим, железнодорожная будка была далеко. По ту сторону ж. д. был лес, и я перевел свой отряд в этот лес. Когда дело дошло до того, чтобы опять двигаться вперед, то желающих набралось только пять человек. Остальные до такой степени устали, что не могли даже встать.

Председатель. — Объявляю перерыв до 4 часов.

Заседание третье (вечером 16 июля)

Заседание открывается в 4 часа 15 мин. Председательствует тов. В. Ульрих.

Председатель. — Заседание возобновляется. Подсудимый Перхуров, Вы упоминали, что был организован какой-то суд. Может быть, Вы укажете подробнее, что это за суд был, какие выносились приговоры?

Перхуров. — Суд состоял из представителей местного судебного ведомства, которые являлись специалистами юристами. Туда входил прокурор или товарищ прокурора Ярославского суда, затем входили представители от городского населения, были представители от рабочих, и все это было с участием представителей военного ведомства. Причем руководство и правильное ведение дела было возложено на военное ведомство. С точки зрения законности суд основывался на законах, ранее существовавших, на законах старого времени.

— Т.е. до февральской революции?

— До октябрьской, кажется.

— Это разница: до октябрьской или до февральской?

— До октябрьской.

— Кто был председателем суда?

— Сейчас я не помню. Я знаю ту схему суда, которая была. Во всяком случае, заседания судебные происходили с большими перерывами в силу того, что трудно было найти удобное место, где можно было бы вести заседание в более или менее нормальной обстановке, именно в силу непрекращавшегося обстрела, который не оставлял ни одного свободного места. Судом был вынесен только один смертный приговор некоему Грекову. Это человек, уличенный в шпионаже. Греков, кажется, его фамилия. Это человек с курчавыми волосами, южным лицом. Когда этот приговор был предоставлен мне, я не утвердил его. Ему заменили пятью летами каторги. Он сидел, и потом после он выдавал участников Ярославского мятежа и подвел к расстрелу нескольких человек. Это мне говорили в Казани. Остальные три или четыре приговора были относительно тюремного заключения и каторжных работ. Последних у нас, конечно, не было, и все заключенные содержались в виде ареста в разных местах.

Вот еще относительно арестов. Получилась старая история, что мест, где бы помещать арестованных, было недостаточно, потому что в первую очередь нужны были помещения для размещения раненых. У меня в качестве помощника был генерал Веревкин — комендант города — и генерал Карпов, который был начальником городской охраны. Он наблюдал за внутренним порядком в городе. О том, что происходит в городе, я получал официальные донесения от него. Ввиду того, что помещения не было, они предлагали поместить арестованных на баржу на Волге. Они мотивировали это тем, что Волга — это наиболее безопасное место. Впоследствии, когда количество красных батарей возросло, получилось крайне щекотливое положение. Где-то показано, что будто бы мы баржу передвигали на места, наиболее сильно подвергавшиеся обстрелу. Это, конечно, не соответствует действительности. Положение арестованных на барже было ужасно, потому что нельзя совершенно было туда подвезти пищи. Я помню тот скандал, который был поднят мною, когда я узнал, что арестованным по нескольку дней совершенно не давали никакой пищи. Я немедленно же приказал регулярно доставлять пищу. Вызвался для этой цели один офицер-латыш, что он туда пищу перенесет, но он был в первую же попытку ранен и вскоре умер в госпитале против штаба. Таким образом, попытка была сделана, но подвезти пищу было никак нельзя.

Затем больше таких вопросов или случаев судебного характера у меня не имеется. Вот что по этому вопросу я могу Вам сказать.

Татаринцев. — А Вы не помните случай на 4—5 или 6 день мятежа было приговорено к расстрелу четырнадцать человек? Они и были сняты с баржи, но по неизвестным причинам расстреляны не были.

— Я помню только один приговор. Этот приговор я не утвердил. Возможно, что этот приговор мне не был представлен на мое утверждение, а без этого они привести в исполнение его не могли.

— Значит, охраной города и розыскными пунктами руководил генерал Веревкин?

— Т.е. как розыскными?

— Ну да. Ведь Вам надо же было разыскивать ответственных советских работников и служащих?

— Сначала был Перлин, но, когда я узнал, что он убил Закгейма, я его отстранил, и был назначен полковник или Ильин или Ильиненко.

Председатель. — Вы за последнее время, в последний раз где имели встречу с ярославцами, в каком месте?

— У меня только несколько дозоров ушло, и я с ними встретился в армии Колчака. Они мне говорили, что не хватило духу прямо отказаться, и ушли поэтому тайком.

— Ну рассказывайте дальше.

— У меня осталось 40—45 человек. Из этих 45 человек в состоянии были двигаться только 5 человек. Остальные, голодные и сильно уставшие, наотрез отказались отправиться дальше. Таким образом, отправилось нас пять человек, в том числе я. Остальные 40 человек остались там, где у нас был привал.

— На каком расстоянии от Ярославля?

— Тут неподалеку было, кажется, село Федоровское, так вот севернее его верст шесть.

К самому Ярославлю подойти не удалось. Потом проводник сказал, что в этом самом с. Федоровском есть красная конница. Эти сведения сходились с моими сведениями. Пять человек нас отправилось с целью произвести разведку. Себя я не мог считать спокойным до тех пор, пока не выполнил обязательства перед Гоппером. Я хотел, чтобы своим появлением произвести известное замешательство в рядах наших противников, тем более зная, что паника в тылу быстро распространяется и на боевую линию. Уже совсем темнело. Нам надо было сделать большой круг. Мы вышли на большую поляну, где можно было разглядеть все до подробностей; поэтому прямо по ней идти представляло некоторую опасность, и мы направились по опушке, сделали довольно большой круг только из-за того, чтобы не идти по поляне. Потом мы натолкнулись на избушку, откуда доносились мужские голоса. Около этой избушки мы прислушивались довольно долго к разговору. Слышал и слова «белые» и «красные». Разговор происходил при слабо мерцавшем свете. Мы постучались. Находившиеся в избушке люди испугались. Потом нам открыли дверь; мы сказали, что идем издалека. Это оказалась сторожка. Мы попросили напиться и, когда они успокоились, начали расспрашивать, что и как. Они говорили, что сегодня ночью белых на этой стороне уже не осталось. Сведения эти были правдоподобны, но неправильны. Я решил пройти в село, которое было погружено в темноту. Была кругом тишина. Мы зашли в крайнюю хату и там, чтобы не сделать шуму, разбудили хозяйку. Хозяйка старушка была. Хозяйка, конечно, не знала, кто мы, но перепугалась очень. Мы вошли к ней под предлогом напиться молока, молоком она нас напоила, извинилась за то, что нет хлеба, и денег не взяла. Она говорила, что в этом селе есть красные, а белых на этом берегу уже нет. Мы вышли из хаты и услышали голоса. Я послал одного на разведку. Он подошел к караулу. Его окрикнули. Он бросился в сторону. По нем открыли стрельбу. Он ушел, а мы были на огородах и потом по огородам пошли дальше. На участке не было той сильной оружейной стрельбы, которой ознаменовывалась каждая ночь. На этом берегу батарея молчала. Мы попали из села в болото, потом выбрались на дорогу и наткнулись на конный разъезд. Уклоняясь от этой встречи, мы пошли вправо, попали в болото, поросшее мелким березняком, и, плюхая с кочки на кочку, вышли неожиданно к железной дороге и подошли прямо к эшелону. Там шел разговор на тему о текущих событиях. Мы залегли, стали слушать, и опять услышали то же, что и раньше. Это обстоятельство, подтвержденное несколько раз, привело нас к тому заключению, что участок Тверицкий ликвидирован. На рассвете я повернулся обратно. Мы решили приблизиться к Волге и попытаться найти партизанские отряды, которые у меня были. Когда мы пошли из лесу, попали в какую-то деревню от Волги верстах в 4—5. В одной из таких деревень мы узнали, что тот отряд крестьян, оружие для которых было спрятано, целиком попал в плен. Они проспали. Там их было человек 100—150. И в этом отношении, следовательно, история лопнула. О партизанских отрядах никаких слухов не было. В смысле продовольствия положение у нас было более чем затруднительно. Хлеба не было. Изредка с большим трудом приходилось раздобывать дуранды, которою и питались вместо хлеба. Когда я выходил из Ярославля, кто-то мне сунул в руку 40 000 рублей. Я настолько был далек от того, чтобы бежать, что не хотел брать, надеясь скоро вернуться. Но кто-то, не помню, просто насильно всунул в руку, и вот теперь они были как нельзя более кстати. Только этими деньгами мы и могли располагать. С этими запасами мы решили путешествовать дальше.

Когда мы подошли к Костроме, то я решил послать в город двух человек... Да, виноват, был разговор о том, что Ярославль уже занят. Все последующие разговоры сводились все в одно. Я послал в Кострому людей раздобыть газеты, чтобы узнать, что делается в Ярославле. Мы подошли под Костромой к деревне Агалина, перебрались через речку Костромку. Был какой-то праздник. День был солнечный, население деревни все сидело на околице деревни. Нас было много, подходить всем было неудобно, можно было ожидать осложнений. Поэтому я послал двух человек поговорить насчет гостеприимства. Население согласилось нас принять. Когда мы вошли в деревню, то разместились в двух хатах. К этому времени у меня оставалось 37 человек. В одной хате поместился я с пулеметной командой, а в другой остались все остальные под командой подполковника Ивановского. До этой деревни мы всячески избегали остановок в деревнях во избежание того, что может случиться какая-нибудь неприятная встреча, может случайно налететь какая-нибудь красная часть, и если мы будем находиться в деревне, от этого могут пострадать жители. Мы ночевали в лесах. Но после переправы через Костромку, когда мы были сильно уставши, мы решили остановиться в деревне, чтобы хотя [бы] мало-мальски привести себя в порядок. Народ нас окружил. Мы удовлетворяли, насколько позволяла обстановка, их любопытству, и нам подтверждали, что Ярославль как будто бы занят. В это время прибежал один молодой человек и говорит, что здесь был кто-то из Костромы, который доносит о том, что здесь находятся белые. Поднялся переполох. Мы жителям сказали, что мы боя в деревне делать не будем. Крестьяне просили послать за этим человеком в погоню. Они дали двух лошадей, погнались за ним, но догнать не удалось. Поднялся женский вой, нас просили уходить, тем не менее мы там все-таки остались. На рассвете сторожевой прибежал с докладом, что наступает пехотная цепь. Я послал донесение полковнику Ивановскому. Перед вечером я порасспрошал, как идет тропинка через болото и куда идет дорога. Было часа три, когда сказали, что наступает пехотная цепь. Прошло минут 15—20, никто не идет, и нас осталось в хате всего человек 5—6 вместе с пулеметчиками. Я решил сам пойти. В хате были внутренние сени, крыльцо было очень покатое, и когда я спускался, не рассчитал и прямо вылетел с крыльца, очнувшись нос с носом с всадниками с голыми шашками и красными бантами. Спросили, кто я. Я ответил, что я из Советского полка. Документы есть? Говорю — в хате и пошел обратно в хату, чтобы потом уйти. Остававшиеся пулеметчики заволновались. Пулемет «заело». В хате был один офицер, ярый охотник, он не утерпел и выстрелил в окно. Вслед за ним раздался, как по команде, залп, лошадиный топот, и, когда я вышел, видна была только пыль от удалявшихся всадников. Тогда мы пошли через болото. Когда мы пришли в другую деревню, вернулись посланные из Костромы и принесли газету, в которой сообщалось, что Ярославль взят. Тогда я решил распустить свою команду. Сначала я предложил комбинацию такую: достать лодку большую и спускаться вниз по Волге. Почему я избрал такое направление — потому, что там были хлебные места и потом легче было найти работу. Я решил тянуться только в хлебные места. Люди отказались. И вот постепенно двигаясь, они растеряли оружие, а я решил ехать на лодке. Со мной согласились ехать полковник Ивановский и поручик Березовский. Березовский и Ивановский должны были купить лодку. Они долго не возвращались. В конце концов остался я только один, осталось несколько брошенных шинелей. А их не было. Наконец, на рассвете я услышал условный свист, и появился Березовский, который объяснил, что они заплутались в тумане. У берега стояла лодка, к сожалению, ярко раскрашенная. Рассуждать было нечего. Мы сели на ялик и стали спускаться вниз по Волге до Нижнего Новгорода. Весь берег Волги был уставлен пикетами, которые перехватывали мешочников, и поэтому мы останавливались исключительно в лесах. Как на грех, ветер все время был встречу. Мы не на шутку измучились.

Председатель. — Теперь мы сделаем перерыв Вашего рассказа. Ярославская история закончилась. Теперь скажите, кто Вас уполномочил называться «главноначальствующим» Ярославской губернии?

— Эта подпись была составлена гражданским управлением.

— Вы сами так назвали себя?

— Нет. Тут попадают подписи удивительно нелепые, против которых я всегда протестовал, но они, в сущности, не имели никакого значения, потому что их было мало.

— А сколько?

— Штуки две.

— Полномочия Вам кем были даны?

— Полномочия были даны Савинковым.

— Но полномочия были даны наблюдать за полковником Лебедевым?

— Я не должен был вмешиваться в техническую сторону подготовительной работы, потому что я сам был человек новый в Ярославле.

— Вы вступили во временное управление гражданской частью?

— Да, да.

— Так вот право это кто Вам предоставил?

— Савинков приезжал, разговаривал с представителями гражданского управления, и было выяснено, что они подчиняются моему Правлению. Помощником являлся Савинов и затем должно было быть выбрано новое постоянное правление, которое должно было избраться в ближайшие дни.

— А право называть себя «главноначальствующим» кто дал?

— Савинков и местное гражданское управление. Называли и главнокомандующим, и главноуправляющим гражданской частью.

— Значит, Вы в своем лице соединяли и гражданскую и военную власть?

— Да, да.

— Потом было выпущено воззвание за подписью Савинкова и Вашей (оглашает). Это немного больше, чем Ваша программа «союза защиты родины и свободы». Здесь совершенно не говорилось, кто руководит выборами в Учредительное Собрание и кто пользуется правом быть выбранным.

— Именно этот вопрос как раз тогда и возникал. Эта форма была выработана гражданским управлением. Дело в том, что, имея название главноуправляющего гражданской частью, я в детали вмешиваться не мог. Проекты должны были вырабатываться не мною.

— А как понимать «народное собрание, законно избранное»?

— У нас по этому поводу был крупный спор, пользоваться ли теми правилами выборов в Учредительное Собрание, которые были при первом созыве, но нам говорили, что надо будет сделать некоторые коррективы редакционного свойства.

— Да, это Вы теперь говорите, а в воззвании этого не говорилось. В программе, которую оглашали сегодня, там ровно ничего об Учредительном Собрании не говорилось.

— Я даю объяснение смысла так, как мы понимали и как, в частности, понимал я на основании тех разговоров, которые у нас были. Тогда же высказывалось мнение, что у нас не было возможности разработать все это детально.

— Вот тут оглашено постановление, которое огульно разрушает все постановления не только Советской власти, но и так называемого Временного Правительства, так что встает вопрос, что остается делать Учредительному Собранию?

— Дело в том, что это постановление было выработано гражданским управлением. Я с ним был познакомлен тогда, когда шел разговор о том, что я в политических делах мало сведущий: и просил разъяснить мне это в более ясных чертах. Это для того, чтобы я не был посторонним человеком, а был компетентным в тех вопросах, которые разрабатывались гражданским управлением. Если там стояла фамилия, то только потому, чтобы не получилось двоевластия. И вот что мне объяснили, что декреты Советской власти, против которой мы шли, естественно, должны быть аннулированы. И что надо было сделать, чтобы не оставить население без власти. Решено было в первое время прибегнуть к тому, чтобы держаться старых порядков — старшин, урядников и т.д., с которыми народ умел уже обращаться. Мне было сказано, что намечены лица на эти должности персонально и лица подобраны такие, которые удовлетворяют желанию той группы людей, во главе которых они будут поставлены. Так это или нет, я утверждать не буду, но мне утверждал это рабочий Савинов. В основу всего правления, как мне говорили, будут положены выборные начинания от волостного и выше, и на первых порах будут назначены люди, вполне приемлемые населению. Опять оговариваюсь, что я в детали вникнуть не мог. Знаю только то, что в основу было положено самоуправление вполне свободное всеми теми лицами, которые были заинтересованы.

— В таком случае я прочту две статьи, которые говорят несколько иное: «в волостях назначаются волостные старшины уездными начальниками и т.д.». Отсюда ясно, что волостной старшина назначается распоряжением начальника уезда, а начальник уезда назначается помощником начальника по гражданской части. Следовательно, волостные старшины назначаются, а отнюдь не избираются.

— Совершенно верно. Это сделано для первого периода. Мне был представлен список всех лиц, чтобы они могли сразу же приступить к работе. Дальше там, кажется, есть, что это пока временно вводится.

— В чем же выражается воля Учредительного Собрания?

— Да ведь для того чтобы дойти до Учредительного Собрания, надо было прожить определенный период времени.

— Но Вы хотели подготовить обстановку таким образом, чтобы Учредительное Собрание могло установить все, только не Советскую власть, ибо вы уничтожали все то, что имеет какое-либо отношение к Советской власти.

— Ведь дело заключается в том, что в тот период выхода не было. По-моему, для Учредительного Собрания не было причин к тому, что оно не могло бы избрать Советскую власть.

— А Как Учредительное Собрание может выбрать Советскую власть, если советские работники все находятся теперь по тюрьмам?

— Учредительное Собрание мы не могли провести сразу. Нужен был известный период, чтобы установилось спокойствие в жизни, а потом могли пройти выборы со всей предшествующей агитацией.

— Ну а Временное правительство Вы тоже считали незаконным?

— Нет, нет.

— Вот Вы тут сами отменяете все эти постановления.

— Мне по объяснению лиц, более знакомых, было сказано, что те законы, которые были, не создавали никакого решительно удобства.

— Ведь не все законы для всех приемлемы?

— Мы считались с интересами трудового крестьянства?

— Ну а кто же выражал волю трудового крестьянства в составе гражданского правления.

— Но ведь это была конспиративная работа.

— Да, но в Ярославле у Вас конспирации не было. Вы вышли из периода конспирации.

— Эти постановления были выработаны в период конспиративной работы, потому что они были изданы на третий или на четвертый день после восстания. Из одного этого ясно, что они были выработаны раньше.

— Ваше управление по гражданской части кем возглавлялось?

— Савиновым.

— Кто он?

— Он деповский рабочий ст. Ярославль.

— Он был членом меньшевистской организации или Вам не известно?

— Мне это не известно.

— Он был образованный?

— Нет.

— Но Вы считали его человеком развитым?

— Да, он производил на меня впечатление очень толкового человека.

— Автором всей новой реформы он являлся?

— Нет, это коллективная работа всех представителей гражданского управления и волостных сходов.

— Вы сами говорили, что это плод конспиративной работы.

— Нами получались сведения с мест, и вот все скомплектованные сведения местные в общей сложности и представляют из себя это постановление.

— Вы — человек интеллигентный, кончили Академию и как Вы не можете понять того, что на волостном сходе не могли вырабатывать такого постановления?

— Я говорю, это сводка тех сведений, заявлений словесных и письменных, которые получались.

— Я не знаю, и вряд ли на волостном сходе нашелся бы такой человек, который внес бы пожелание, чтобы учредили земских начальников, урядников и т.д.

— Земских начальников там не было.

— Ну, уездных начальников.

— Но это на основании тех данных, которые получены с мест.

— Где Савинов?

— Не знаю где. Он говорил, что с оставшимися людьми что-либо сделает в депо в отношении Ярославля. Где он, не знаю.

— Фамилия Дюшена Вам известна?

— Да, известна.

— В качестве кого он был?

— Он заведовал радиостанцией.

— Он специалист по радиотехнике?

— Да.

— Вы знакомы с ним только в Ярославле?

— Только в Ярославле.

— А в 12 армии не знакомы были?

— Нет, не знаком.

— Радиостанция помещалась далеко от штаба?

— Да, порядочно.

— А в штабе он не бывал?

— Да, бывал. С докладами о работе радиостанции.

— Почему он Вам должен был делать доклад?

— Он доносил о перехваченных телеграммах и говорил на тему о перемене шифра.

— А на деловых заседаниях не выступал с докладами?

— Ни разу.

— Что он был членом меньшевистской организации, Вы не знали?

— Я слышал потом, что он — левый эсер.

— Теперь вопрос несколько иной области. Как Вы устроили свои финансовые дела по захвате Государственного Банка?

— При захвате в Банке было 38 миллионов.

— Может, 138?

— Может быть, и 138. Пожалуй, 138 более правильно.

— Как Вы распределили их?

— Деньги находились в подвалах Гос. Банка. Я приказал выдать два с половиной миллиона на расходы.

— А потом какие деньги выдавались?

— Я не брал больше и даже этих двух миллионов и то не израсходовал.

— А кто имел право выдачи тех или иных денежных сумм?

— Из банка?

— Ну, из Казначейства.

— Казначейства у нас не было. У нас был интендант, который составлял расчеты, и суммы мне приносили на утверждение. Эти суммы выдавались из денежного ящика, а из Государственного Банка ни одной выдачи не было.

— А каково было довольствие арестованных?

— С интендантской частью дело было не налажено. Арестантам приказано было давать не меньше фунта хлеба, этого делать регулярно не удавалось. Лично я не каждый день получал горячую пищу. Здесь была артистка Борковская, которая своей властью взяла на себя упорядочение дела продовольствия.

— А на продукты отпускались деньги?

— На покупку выдавалось. Надо было давать всем. Лично я в штабе находился сплошь и рядом или две трети сидел только на хлебе с маслом, иногда с икрой и иногда чай.

— Нас мало интересует, какое Вы меню выбирали. А Вы лучше скажите, за время пребывания Вашего в военных операциях часто встречались случаи, чтобы начальник штаба самолично делал вылазки, оставляя дивизию на произвол судьбы?

— Да, на основании последних полевых уставов начальник должен находиться в наиболее опасных местах.

— Вы имеете в виду определенный случай, когда какая-нибудь дивизия отправляется в наступление и начальник идет впереди, но когда он лично выходит на какую-нибудь операцию и оставляет позади все остальное?

— Весь вопрос только в том, остается ли вместо него заместитель, который может выполнять обязанности начальника. Руководить действиями должен штаб все время, но бывают случаи, правда, редкие, когда начальник штаба, должен это делать.

— А что, сам командующий часто может это делать?

— Да ведь я был не больше как командиром дивизии.

— Но факт тот, что Вы — главноначальствующий, начальник штаба Северной Добровольческой Армии — в самый критический момент с группой сотрудников штаба покинули этот город.

— Я докладывал, как это произошло. Был именно критический момент, и начальник был обязан, должен был это сделать.

— Значит, Вы от кого-либо приказание получили или сами лично взяли на себя командование 50-тью человеками?

— На воинском совете было решено, что это есть единственный исход.

— Положим, что Вы хотели сделать так, но ведь Ваш рассказ очень подробно доказывает, что Вы попыток к панике в тылу противника и вернуться в Ярославль не делали, а явились в Кострому и дальше.

— С моей стороны было сделано все, что было возможно. Когда выяснилось, что наша помощь оказалась несвоевременной, мне оставалось вернуться в Ярославль, так как выбрался я для облегчения положения самого Ярославля. У меня не было никакого секрета, чтобы с ним связаться, и я поэтому в Ярославль не вернулся.

— Я полагаю, допустить свидетелей, которые находятся в комнате свидетелей по части финансирования. Со стороны обвинения возражений нет?

Обвинитель. — Нет.

— Прошу свидетеля Цехонского. Вы в [19]18 году какую должность занимали?

Цехонский. — Я был управляющим Ярославского Отделения Государственного Банка и Белостокским, эвакуированным в Ярославль.

— Что Вы скажете про период белогвардейского восстания? Кто-нибудъ у Вас требовал денег?

— Когда началось белогвардейское восстание, так мне пришлось закрыть отделение банка ввиду таких тревожных событий; на следующий день белогвардейского восстания вечером подъехала группа людей и потребовала дать ключи для помещения в банке их штаба Добровольческой Северной Армии. Я стал возражать против этого, находя это соседство опасным для денег, которые хранятся в кладовой государственного банка. [«]Тут рассуждать нечего, такое постановление штаба армии, и помещение должно быть во что бы то ни стало очищено», — был ответ. Когда я сказал, что я не знаю тех людей, которые приказывают, они мне ответили, что дадут предписание. Они действительно спустя несколько времени привезли предписание главнокомандующего и заняли помещение.

— Помещение банка было занято под штаб?

— Да.

— Но не все. Было занято только операционное отделение. Квартиры управляющего, контролера, секретаря, заведующего хозяйством и караула не были заняты. Было занято операционное отделение, которое, по-видимому, их удовлетворяло. Затем спустя несколько дней ко мне в квартиру, которую я занимал в нижнем этаже, явился отряд вооруженных людей и требовали открыть кладовую для выемки двух с половиной миллионов рублей. Я категорически отказался, требуя разрешения центральной власти, но, конечно, в этом было отказано. Затем я сказал, что я выдать не могу, потом ключ у меня только один, а потом есть ключи у контролера и кассира, которые живут в городе. Мне было сказано, что если я откажу, то могут обойтись и без меня. Тогда в кладовой было денег свыше 100 миллионов. Это была по тому времени значительная сумма. Тогда я сообразил, что действительно получается что-то неладное: если попадут в кладовую так, то вся денежная сумма подвергнется расхищению, потому что если разломают кладовую, то в такое время ее заделывать не придется. Я попросил разрешения переговорить со своими сотрудниками по охране денежной кладовой, и мы решили деньги эти выдать, для того чтобы спасти все остальное, что там было, с условием, если будет выдана расписка в получении этих денег. Я рассказываю это, конечно, упуская детали. Был послан автомобиль и отряд, для того чтобы доставить живущих в городе на частных квартирах контролера и кассира. Деньги два с половиной миллиона в присутствии их взяли и выдали расписку. Затем спустя несколько дней меня опять арестовали при другом составе штаба. Мне было предъявлено требование выдать четыре с половиной миллиона. Мои протесты не были приняты во внимание, и было предложено под угрозой расстрела выдать. Тогда я попросил разрешения переговорить с Карповым. Я вошел с ним в чисто человеческие переговоры, что, дескать, это идейная борьба, а зачем растрачивать народные деньги. Мне удалось его уговорить до того, что он вместо четырех с половиной миллионов взял только два миллиона. И тем кончилось дело с выемкой денег. Все остальные деньги остались в целости и сохранности. Была попытка сделать еще выемку, но тогда была пьяная толпа из 15—20 человек, которую потом разогнала конная милиция, перешедшая на сторону Красной Армии.

— А Вы не получали распоряжения увезти денежные запасы в другой город?

— Нет. Я слышал только, что было предположение вывезти денежную кладовую в Данилов.

— В начале или в конце?

— Кажется, вначале.

— Ну, а распоряжения не получали?

— Было, было. Но только не распоряжение, а меня спрашивали, можно ли эти деньги укрыть. Но распоряжения не было.

Обвинитель. — Вы говорите, приказ был подписан главнокомандующим?

— Главнокомандующим.

— Вы точно помните?

— Да, хорошо. У Седова есть подлинник.

— А Перхурова Вы видели?

— Мимолетом.

— Это он?

— Я бы его не узнал.

— Штаб помещался у Вас?

— У меня в кабинете.

— На какой день он перебрался?

— На другой день.

— Чем они мотивировали переезд?

— Неизвестно чем.

— Банк прекратил свою работу?

— Работать было немыслимо.

— Какая судьба была вынятых денег, Вы не знаете?

— Не знаю. В железном ящике, когда я открыл его после их ухода, я нашел двадцать две с половиной тысячи.

— В каком ящике?

— А который был у них при штабе.

— Это что же шкаф, что ли, какой?

— Сундучок железный.

— Казначея Вы не знаете?

— Нет, не знаю.

Защитник. — Скажите, свидетель, первый приказ кем был подписан?

— Полковником Перхуровым.

— А второй Карповым?

— Карповым.

— Когда к Вам приехали первый раз без бумаги, второй раз с бумагой, Вам угроз никаких не было?

— Нет, угрозы были: Вас отдадим под суд, а деньги все равно возьмем.

— После того, как взяли два с половиной миллиона, полковник Перхуров еще не брал?

— Больше не брали.

— А ключи у кого были, у Вас?

— У меня.

— Караул у кладовой во время восстания был?

— Был наш караул.

Татаринцев. — Вы говорите, занятия не производились?

— Да.

— А Вы в штабе бывали?

— Да, был и видел, что в операционном отделении из наших банковых книг вырывали листы. Я их вынужден был собрать и унести.

Защитник. — Вы книги унесли и больше их никто не требовал обратно?

— Нет.

Перхуров. — Я согласен, что управляющий банком упирался в выдаче денег. Выемка была два миллиона или два с половиной,— я не знаю.

Председатель. — Вопросов нет.

Перхуров. — Разрешите мне. Скажите, повреждений в книгах много было?

Цехонский. — Нет, существенных не было.

Обвинитель. — Скажите, гражданин Перхуров, у Вас какую-нибудь книгу вели?

— Да, да.

— Значит, в книгу выдачи записывались?

— Да.

— И все требовательные ведомости подшивались.

— Они должны были подшиваться. Мне дела приносили для справок. Они все были заведены.

Председатель. — Скажите, свидетель Седов, что Вы знаете о белогвардейском восстании?

Седов. — В воскресенье 6 числа автомобиль просил открыть ворота. Мы протестовали против этого, но все-таки нам пришлось их открыть. Мы попросили бумагу официальную дать. Когда штаб уже уехал, была дана бумага, подписанная Перхуровым. Были по приказу Перхурова из кладовой взяты деньги в сумме два с половиной миллиона. Потом было собрание, на котором было решено эвакуировать учреждение в Вологду. Мы сказали, что нельзя перевезти такую массу денег. Тогда была бумага о выдаче двух с половиной миллионов рублей. По этому приказу деньги пришлось выдать.

Председатель. — Значит, Вы не отрицаете, что было взято два с половиной миллиона рублей?

Перхуров. — Нет.

Обвинитель. — Скажите, когда ушли — 21-го?

— Кажется, 21-го.

— Куда делись все бумаги, которые были? Вы не видали?

— Караульные говорили, что бумаги сжигались какими-то людьми во дворе до ухода.

Председатель. — Свидетель Медведев, что Вы можете сказать о белогвардейском восстании?

Медведев. — Из Казначейства, где я служил до мятежа, денежных выдач не было, а лишь было изъято 400 экземпляров паспортных бланок.

— Было требование о выдаче паспортных бланок?

— Да, было.

Председатель. — Подсудимый Перхуров, Вы не отрицаете, что бланки были взяты? Такой факт был?

— Был, но точно цифры не помню.

— А для какой надобности бланки были нужны?

— У нас была масса людей без документов, и им приходилось выдавать паспорта на право прожития.

Обвинитель. — Скажите, свидетель. Вы не помните, кто был казначеем в штабе?

— Не помню.

— Не похоже на фамилию Смоличев?

— Не помню.

— Может быть, Вы неправильно ее разобрали?

— Совершенно не помню.

— Вы представляете, что это за важная должность?

— Да, конечно. Но фамилии не помню.

— А где документы эти сейчас находятся, Вы не можете сказать?

— В Контрольной Палате.

— Они туда переданы?

— Да.

Председатель. — Полагаю, [нужно] затребовать из Контрольной Палаты подлинники этих документов.

Обвинитель. — Я поддерживаю.

Гражданин Перхуров, Вы говорите, что Вы взяли паспорта, для того чтобы снабдить тех из офицеров, которые их не имели?

— Вообще всех людей, которые не имели документов.

— Что же, они были использованы?

— Ни одного, конечно. Не успели, если можно выразиться.

— А как же Вы думали удостоверять? Кто же заверял, кто подписывал, Перхуров или кто-нибудь другой?

— Если паспорт мне, то кто-нибудь вышестоящий меня, может быть, гражданское управление, но лично я в этой истории не нуждался. Но было много людей, которые документов или совершенно не имели, или были документы не ихние. Если бы явилась надобность переехать или выехать куда-либо, — без документов нельзя же. Тогда стал бы удостоверять личность я.

— А как бы Вам верили, что Вы — Перхуров?

— Ну, уж это Вы их спросите.

— А Ваш паспорт был какой?

— На имя Александра Алексеевича Погодина.

— Значит, Вы брали бланки для того, чтобы заменить подложные документы настоящими?

— Да.

— А не то чтобы на всякий случай, на плохой конец?

— Возможно.

Председатель. — Объявляю перерыв до завтрашнего дня до 10 часов утра.

Заседание закрывается в 7 час. 30 мин.

Заседание четвертое (утром 17 июля)

Заседание открывается в 11 часов. Председательствует тов. В. Ульрих.

Председатель. — Заседание возобновляется; продолжается допрос Перхурова.

Обвинитель. — Скажите, подсудимый Перхуров, ряд восстаний в ряде городов намечен был в Москве?

— Да, да.

— Эти города, какие Вы называли, Рыбинск, Ярославль, Муром, Арзамас, Казань, Калуга?

— Нет, Калугу мы исключили.

— Наиболее важными какие считались?

— Ярославль, Рыбинск и Муром.

— Почему Рыбинск?

— Потому что там был склад артиллерии. Ярославль же был важен как узловая станция для захвата линии. Рыбинск был важен как артиллерийский пункт.

— И потом вы рассчитывали на получение из Рыбинска продовольствия. Об этом говорит Деренталь: Ярославль и Рыбинск имели одинаковое значение, и эти два восстания одно без другого теряли свое значение. Вы согласны?

— Да, да.

— Если в Ярославле неудача, то поправить дело можно?

— Да.

— А если в Рыбинске неудача, тогда дело пропало?

— Да.

— В Рыбинск были направлены Савинков и Бредэ?

— Да.

— Скажите, в Рыбинск направлялись офицера — массовые члены вашей организации?

— Насколько известно, туда послано было очень мало: там была сильная местная организация, потом были грузчики, и плюс к этому там были еще латыши, на которых надеялся Бредэ, как наиболее популярная личность среди латышей. Это обстоятельство давало надежду, что там дело обстоит несомненно более удачно, чем в Ярославле.

— Скажите, те, кто был постоянным составом организации, особенно из высшего командного состава, они занимали какие-нибудь посты в местных организациях гражданских, советских и в особенности военных?

— Когда я приехал сюда, то начальник штаба был Лебедев, который на службе нигде не состоял. Потом были всего три командира полков, штаб-офицеры, из которых каждый дня за три до восстания отлучился. Был только помощник начальника штаба и затем часть офицеров, которые служили в складе. Здесь были заведомо свои люди. Потом Супонин в броневом дивизионе. В остальных местах нигде никого не было.

— Ну, например, Масло служил в артиллерийском управлении.

— Да, в артиллерийском управлении. Я об этом упоминал.

— Потом полковник генерального штаба Томашевский.

— Я не знаю, служил он или нет.

— Когда организовалась Красная Армия, сколько было в Ярославле полков?

— Здесь был 1-й Советский, потом в доме Лопатина коммунистический полк. Тысяча штыков было в первом Советском полку. В общем, было войска тысяч до четырех.

— Крупную силу составлял 1-й Советский полк?

— Нет. Коммунистический полк представлял более крупную силу.

— В 1-м Советском полку председателем комитета был Владимир Иванович, фамилию которого Вы не помните?

— Да.

— Он был председателем полкового комитета?

— Да.

— Что он Вам говорил по поводу настроения красноармейцев полка?

— Он говорил, что полк стоит на нашей стороне, но он боится интернациональной роты. Там были латыши и мадьяры.

— А Вы не помните, в этом полку кто был командиром?

— Нет, не помню.

— Скажите, из командного состава коммунистического полка офицерский состав перешел добровольно к вам или вы его мобилизовали?

— Эта деталь ускользнула из моего внимания.

— Ну, а князь Шервашидзе, он служил где-нибудь или нет?

— Я не знаю.

— А Каптелев где служил?

— А вот это тот самый Владимир Иванович и есть.

— А у Вас на штабе был какой-нибудь флаг?

— Нет, не было.

— У Вас отличительный знак был георгиевская ленточка?

— Да.

— Скажите между прочим, какой флаг был у Колчака — старый императорский?

— Не помню.

— Как же это Вы были у Колчака, были на Фронте и не посмотрели?

— Представьте себе, все время был на фронте — не помню.

— Когда приезжали в Ярославль, Вы где останавливались?

— В гостинице «Бристоль». Это первый и второй раз, а потом наискосок от Государственного Банка в меблированных комнатах.

— А когда началось восстание, где были?

— Я был безвыходно в штабе.

— Под фамилией Погодина Александра Андреевича Вы все время были?

— Да.

— Это был Ваш постоянный паспорт?

— Да.

— А потом Вас называли еще Петром Михайловичем?

— У меня был паспорт на имя Петра Михайлова, 19 лет.

— Да, а ведь это было опасно?

— Возможно.

— Недаром Вы взяли 400 паспортов.

— Да, но мы их все равно не использовали.

— Это безразлично. Скажите, где у вас были заседания?

— Нас было человек восемь, это было у меня в номере с большим риском.

— Кто был содержателем этих меблированных комнат?

— Не знаю. Он куда-то уехал.

— Крупные тут были, а еще где?

— А потом в артиллерийском складе.

— Потому что там был Петров и начальник был тоже ваш?

— Не помню, какая фамилия на "В".

— Кто был Лебедев?

— Он был армейский полковник. В Ярославле он давно жил, и Ярославль он знал более чем хорошо.

— Борьба между группами отражалась на состоянии вашей организации. Очевидно, были две группы — одна лебедевская и другая молодого штаба или малого штаба?

— Я говорил, при Лебедеве осталась связь с местным населением, а у молодого штаба чисто военная часть. Их работа шла параллельно, но общая работа в смысле объединения задерживалась.

— Ваша главная вооруженная сила — был броневой дивизион?

— Да — местная организация со своими членами плюс броневой дивизион.

— Он был большой?

— Одна машина броневая — «Добрыня Никитич», а затем на других были приспособлены пулеметы.

— А людей было много?

— Людей хватало.

— В местных органах советских были представители?

— Не сумею сказать.

— В милиции, например, были?

— Может быть, были, но благодаря конспирации держали себя осторожно.

— В Губвоенкоме были?

— Вероятно, там были на основании известных данных.

— Сколько было человек в броневом дивизионе?

— Человек 40.

— Ваших офицеров сколько?

— Не сумею сказать, но были.

— Супонин принимал участие в заседаниях у Вас на квартире?

— Нет.

— А как эти заседания происходили?

— Заседаний планомерных не было, но приходили командиры полков. Я получал известные сведения, давал им соответствующие инструкции. Потом приходил начальник броневого дивизиона. Я ознакомливал его с тем же самым. И таким образом я пропускал через свои руки всех людей. Так что сплошных заседаний не было, а просто они приходила или группами, или поодиночке.

— Когда Вы приехали сюда и поселялись, Вы имели какое-нибудь сношение с местным обществом и партийными организациями?

— С партийными организациями я связи не имел, а только с представителями гражданской организации. Мы разрабатывали только военную сторону и работали совершенно самостоятельно. Мы вырабатывали то, что надо сделать на месте, для того чтобы люди были довольны в данную минуту. Мы набирали силы для производства переворота.

— Раз происходило разделение функций, для этого надо было сговариваться?

— Да.

— Значит, вы раньше сговаривались под флагом одной организации?

— Под флагом одной организации.

— И если Вы представляете себе, что военную силу можно организовать без партийной программы, то гражданское управление организовывалось, имея в виду партийные группировки. Так вот, какие партийные организации или представители каких партийных организаций входили в связь с вашей военной организацией «союза защиты родины и свободы»? Меньшевистская организация входила?

— Лица, принадлежащие к партии меньшевиков, входили, Савинов входил от группы рабочих.

— Что значит — от группы рабочих?

— Я не знаю. Для меня это понятно.

— Тут были определенные рабочие, которые шли за Савиновым, который выступал, как представитель определенной группы?

— Да.

— Не бывали с Савиновым у Вас Богданов, Дюшен?

— Дюшен.

— Да?

— Нет, я у Дюшена был.

— Он меньшевик?

— Да. Он говорил, что он левый эсер. Но я был у него с разговорами о радиостанции.

— Из социалистов-революционеров кого Вы знаете?

— Вот Мамырина. Больше никого не помню.

— Не приходил ли еще кто-нибудь?

— Мне хочется сказать Вам только одно, что нам не важна совершенно была партийность. Мы искали только сообщников.

— Да, я знаю. «В дороге и веревочка пригодится». Но вот Вы ведь человек умный, во время скитаний по железным дорогам изучили экономию. Вы должны понимать, что партийность тут все-таки играла роль. Мамырин Вам заявлял, что крестьянство Ярославской губернии пойдет за ним. Значит, Мамырин являлся представителем крестьян, Савинов от рабочих. От гражданского населения предложил свои услуги и раньше организовал гражданское управление Кизнер.

— Кизнер и потом еще — фамилии не помню.

— Вот фамилии Вы плохо помните.

— Да, ведь с того времени прошло пять лет, за которые три года я сижу в тюрьмах, память у меня могла притупиться, а потом, не забывайте, что вся работа была в течение каких-нибудь пяти месяцев.

— Да, фамилии лиц в других городах Вам могут быть непамятны, но в Ярославле — они должны быть запомнены.

— Я видал людей не в такой обстановке, видал и не интересовался иногда совершенно фамилией человека.

— А Мамырин и Кизнер между собой не ссорились?

— Не знаю, не видел.

— Богданова Вы не помните?

— Не помню.

— Дюшена?

— Дюшен все время работал на радиостанции.

— Ну а представителей сословия, стремившегося к свободе торговли, купечестве, промышленников не видали?

— Не видал ни одного человека.

— Вахрамеева не знали?

— Ни одного человека не знаю.

— А они денежными средствами помогали?

— Нет.

— А у Вас не являлась мысль взять из их запасов вместо того, чтобы брать из Государственного Банка, или Вы думали, что их и большевики обобрали?

— Мне докладывали относительно того, что было пожертвовано то-то и то-то из продуктов, в каком количестве, не помню. Продовольствия было немного, потому что они сами почти голодали.

— А средние общественные слои на Вашей стороне были? Ведь суд был назначен Вами.

— Он заранее был организован и мной только утвержден.

— Что же, здесь были манифестации?

— Я на это не обращал внимания.

— Но население ликовало или равнодушно было?

— Для меня были более серьезные дела — разобраться с той толпой, которая нахлынула сразу же после занятия Корсунской гимназии.

— Были церковные ходы?

— Нет.

— Вы молебен не служили? Вы ведь религиозный человек?

— Не являлось мысли.

— Здесь есть, кажется, и архиерей?

— Кажется.

— С ним никакой связи не было?

— Абсолютно.

— Вы были здесь две недели?

— Немного меньше.

— Кроме приказов Вы издавали бюллетени для осведомления населения?

— Нами была перехвачена телеграмма.

— Из Рыбинска сообщали?

— Не помню. Поэтому один или два бюллетеня было выпущено.

— Ну, а о вашем фронте в городе?

— Писать было не о чем. Фронт держится. Разительных результатов нет.

— Вы отлично знаете, как много бывает при таких событиях слухов. Вы не можете, конечно, утверждать, что все были на Вашей стороне. Можно было предположить, что были другие слухи. Ведь слухов было много. Бюллетени Вы не выпускали?

— Один или два.

— Газет не было?

— Нет.

— Как же Вы правительственного органа не имели? Вы тогда плохой организатор были. Я прямо говорю. Для нас просвещение — главная сила. Хорошо поставленная газета — одно из самых крупных орудий Красной Армии.

— А Вы не были тогда в Ярославле. Увидали бы...

Председатель. — Я не могу допустить, на вопросы не ответы. Обвинитель задает вопросы, обвиняемый отвечает.

Обвинитель. — Казначея Вы так и не помните?

— Не помню.

— Кто был начальник контрразведки?

— Сначала был Перлин, а потом он был отстранен и после него был Ильин или Ильиненко.

— Карпов не назначал начальника милиции?

— Я о его существовании не знал. Он организовал милицию без меня, потом доложил мне об этом и так остался.

— Где было гражданское управление?

— В это время все было закрыто и решалось в штабе.

— Значит, Вы решали гражданские дела с Савиновым?

— Тогда все укрывались от выстрелов по подвалам, и какие могли быть дела, сами посудите?

— А подписать воззвание, разработать воззвание?

— Для этого штаб был.

— Туда входил Савинов, который являлся Вашим заместителем по гражданской части. Потом после двух дней был Кизнер, который был гражданским губернатором, а Вы были военным губернатором.

Председатель. — Здесь ясно указывается, что главноначальствующим был Перхуров, а его заместителем Савинов.

Обвинитель. — Итак, мы установили, что Савинов через два дня исчез. Потом был Кизнер, а у него были члены гражданского управления.

— Не помню. Я который раз говорю, что не помню.

Председатель. — Объявляю перерыв на пять минут.

Председатель. — Заседание возобновляется.

Обвинитель. — Подсудимый Перхуров, будем продолжать. Вашей первой задачей было обеспечить восстание — оружием и людьми. Оружием Вы решили запастись на складе.

— Да.

— Там его много было?

— Да.

— Что там было?

— Винтовки, орудия, пулеметы; орудий было 8 или 10.

— Как Вы предполагали забрать его?

— Виноват, я уже докладывал.

— Я технику не спрашиваю. Вы предполагали отправить в вагонах?

— Да.

— А Вы не выяснили, почему вагоны не были поданы?

— У нас был условный знак — стрельба.

— Но стрельбы не было.

— Да. Нам удалось сделать бесшумно.

— Потом для вооружения Вы пользовались оружием из местного арсенала?

— Да, из арсенала.

— Там много было оружия?

— Да, много.

— Пулеметов много было?

— Штук около 70.

— В первый день записалось добровольцев, вы говорите, около шести тысяч человек, а потом еще были?

— Да, еще были.

— Сколько было рабочих?

— Сначала пришло несколько десятков, и потом пришли человек 200, но плюс были рабочие на ст. Филино и Урочь. Чистоганом они примкнули или нет, я не знаю, но они оказывали содействие нашим, и весь участок в Тверицах состоял из рабочих и крестьян.

— Ну, сколько приблизительно?

— Я помню, был один раз подсчет, но цифру боюсь назвать, потому что цифра очень сомнительная.

— Кто Вам предлагал услуги рабочих фабрики Вахрамеева?

— Это депутация от рабочих.

— Вы не осведомились об их фамилиях?

— Осведомлялся, но не помню. На их слова полагаться был нельзя, надо было сделать проверку, и туда поехал Березовский, для того, чтобы выяснить.

— Они были вооружены?

— Я не знаю, я в эту ночь выехал.

— А распоряжение о вооружении было отдано?

— Да, было отдано — вооружить и доставить на участки.

— Скажите еще следующее мне. Вы с Балком вели переговоры?

— Он проявлял ненужную энергию. Лейтенант Балк предъявлял очень много требований относительно пленных, чтобы, в частности, пускать их на прогулку во время обстрела. Он предлагал свои услуги и подобрать людей. Я отказался. Потом два венгерских офицера предлагали услуги.

— Скажите, какая цель была объявления Балку, что Вы находитесь в состоянии борьбы с Германией?

— Я говорил венгерцам, что я стою на точке зрения продолжения войны с Германией и поэтому от их услуг отказываюсь.

— А официально Вы Балку не объявляли?

— Не помню.

— А я утверждаю. Прошу трибунал огласить на 106 странице дела.

Председатель. — (Оглашает.)

Перхуров. — Писаного документа мне не давали. Балку было известно, что мы находимся в состоянии войны с Германией.

Обвинитель. — Мне важно выяснить, каким образом остатки Вашей армии без Вас взяли и ушли под защиту немцев. Мне хочется знать, не была ли тут связь. Ведь было желание спасти свою живую силу хотя бы таким путем?

— Подобные мысли мне в голову не приходили.

— Когда Вы узнали о восстании в Рыбинске?

— 7-го числа. Сообщение было такое, что наступают чехи с пяти сторон с пулеметами, просят прислать броневой дивизион.

— Вы, конечно, поняли?

— Да, конечно. Это не чехи, а наше выступление.

— Скажите, с Савинковым Вы сговаривались, что как только удастся там, немедленно двинуть помощь из Рыбинска?

— Да.

— И, очевидно, Вам немедленно бы сообщили?

— Не помню, какого числа я послал радио. Ответа не получил.

— Когда Вы убедились в том, что в Рыбинске провал?

— Только тогда, когда вырвался из Ярославля.

— Но Вы знали, что по направлению от Рыбинска двигают сюда войска, и первая помощь Ярославлю со стороны красных пришла из Рыбинска?

— Это я не знал.

— Знали Вы вообще, что из Рыбинска движутся войска?

— Знал.

— Когда?

— Не помню.

— Когда Вы узнали, что идут войска, разве у Вас не составилось впечатление, что там провал?

— Через Ярославль тоже проходили войска, но город-то ведь был в наших руках, потому что станция была не в наших руках. А потом, когда радио сгорело, мы лишились всякой связи.

— Я хотел узнать, как это, зная, что участь Ярославля зависит от участи Рыбинска, как Вы при таких условиях решились подвергать население гибели? Как Вы могли, зная, что Ваш план обеспечен на гибель, как Вы могли перед своим отъездом еще 200 человек рабочих подвергнуть гибели, отдав распоряжение об их вооружении?

— Я Вам докладывал, что относительно провала Рыбинска у меня были только сомнения, и когда у меня были только сомнения, я проектировал прорыв и уйти. Вот это и заставило меня сделать вылазку.

Председатель. — Объявляю перерыв на 5 минут.

Председатель.— Заседание возобновляется. Продолжается допрос подсудимого Перхурова.

Обвинитель. — Подсудимый Перхуров, когда к Вам явились два летчика, французских офицера?

— Я докладывал, что тогда, когда штаб переехал в Государственный Банк.

— В тот самый день?

— В день четвертый или пятый мятежа.

— Но в чем? Они были в форме французских офицеров?

— Да.

— Когда они проникли в Ярославль?

— Недели за две, за три.

— У Вас связи с ними не было?

— Появление их для меня было полной неожиданностью.

— Как их имена?

— Не помню.

— Что они Вам показали?

— Я уже докладывал, что показали телеграмму на их имена.

— Но ведь телеграф был в руках Советской власти?

— Да, и...

— И это Вас нисколько не удивило? Вы допускали, что телеграф доставлял им телеграммы?

— Очевидно.

— Вы об этом известили Ярославское население?

— Это происходило в штабе, но объявлять об этом раньше времени не было смысла. Они говорили, что не понимают, почему произошла задержка. Так что объявлять что-либо вперед я считал лишним.

— Савинков когда был здесь? 1-го июля?

— Да.

— Савинков виделся с Лебедевым и другими заговорщиками?

— Он виделся со мной и с Кизнером.

— Савинков дал Вам сведения, что к Вам явится Мамырин от эсеров и от рабочих Савинов?

— Нет, такого указания не было. Может быть, Вы мне напомните об этом?

— Но Савинков, имевший в своих руках все сведения, имевший непосредственные сношения с Нулансом, он знал бы о том, что здесь находятся квартирьеры.

— Может быть, да, может быть, нет, но он по этому поводу ничего не говорил.

— Вы как же, в той форме их пропустили?

— Я им дал проводника, и в какой форме они ушли, я не интересовался.

— Каким образом эти летчики прибыли, прилетели или приехали?

— Они приехали на поезде до переворота.

— А телеграммы были получены тоже до переворота?

— Тоже до переворота.

— Но первый раз Вы их увидели до переворота или после?

— После переворота.

— Содержание телеграммы Вы помните?

— Самые короткие и ничего не дававшие: вроде «приезжайте в Ярославль, жду вас» и т.д.

— Вы фамилию Ключникова224 слышали?

— Да, слышал.

— Кто он?

— Профессор.

— Демидовского Лицея?

— Да, вероятно.

— Он участие принимал?

— Насколько помнится, он на фронте был.

— В качестве рядового с винтовкой?

— Кажется, с винтовкой.

— А в ваш штаб суд гражданского управления не входил?

— Не входил.

— А после видели его?

— Да, когда я приехал в Омск, он передал приглашение прийти к нему. Вечер я у него посидел, напился чаю и больше не встречал. Я его в Омске даже не узнал.

— Вам было поручено арестовать советс. деятелей с самого начала. Вы могли предполагать, что с ними будет учинена расправа?

— Да, предполагал.

— Письменных приказаний Вы не делали, чтобы их не трогали?

— Письменных приказаний не было, потому что все восстание происходило без письменных документов, но было сказано устно начальникам не учинять расправ. Когда я узнал, что были убиты граждане Нахимсон и Закгейм, то я назначил по этому поводу следствие.

— Где был убит Нахимсон?

— В «Бристоле». Мне доносили, что при аресте оказал сопротивление.

— А Шмидт?

— Я такой фамилии не слыхал.

— Об Аркадьеве Вы отдали приказ арестовать?

— Я хотел его арестовать, но в момент восстания его не оказалось.

— Доброхотова?

— Не помню.

— Тюрьма находилась в Вашем распоряжении?

— Нет.

— Почему Вы отправили значительную часть арестованных на Волгу?

— Потому что здесь не было места, а Волга представляла наиболее безопасное от обстрела место.

— Вы долго туда отправляли?

— Я лично не знаю. Мне докладывал об этом Веревкин.

— Из Ваших вчерашних показаний было видно, что Вы знали, что их плохо кормили и даже вовсе не кормили.

— Да.

— И Вы, зная об этом, не отдали приказа давать хотя бы четверть фунта хлеба?

— Не только по четверти фунта, а по фунту.

— А Вы знали, что им даже воды не давали?

— Жаль, что нет людей, которые могли бы подтвердить, что по этому поводу у меня была целая сцена.

— А Вы скажите: может, найдем кто был.

— Спросите артистку Борковскую.

— А Вы не знаете, где она?

— Не знаю.

— Она не приезжала в Сибирь?

— Нет.

— Неужели под каким-либо флагом Вы не могли на баржу подвезти хлеба?

— Посылали офицера-латыша, но лодка подвергнулась обстрелу и утонула.

— У Вас орудия были?

— Два легких орудия, которые разъезжали везде.

— На сколько участков город был разбит?

— Насколько помнится, семь участков.

— Что, они били около крупных зданий?

— Нет.

— А Демидовский Лицей по Вашему приказанию был занят?

— Такого приказания не было. Его не было надобности занимать.

— Чем Вы можете объяснить, что и сейчас сохранились во дворе Демидовского Лицея окопы?

— Окопы ясно, для чего делаются.

— Чтобы прятаться при стрельбе?

— Да.

— Значит, стреляли. А Вы потрудились ли предварительно здание очистить от тех ценностей, которые там были? Там была библиотека; которая была единственной в России и составляла колоссальную ценность.

— Как я мог спрятать, потом куда?

— Да хотя бы в Государственный Банк.

— Я не думал, что в Демидовский Лицей будут стрелять зажигательными снарядами. Если бы этого не было, тогда бы он не так пострадал.

— Точно Вы не можете установить, когда Вы задумали Вашу вылазку?

— Не могу придумать с точностью.

— 17 или 18 числа?

— Я докладывал: было число 11, когда начали закрадываться сомнения относительно Рыбинска. Я тогда начал разрабатывать вопрос относительно прорыва отрядом из Ярославля.

— Но этот план провалился.

— Нет, он не провалился.

— Скажите, вопрос о вылазке разрешался на расширенном совещании, на военном совете?

— Да.

— Почему Кизнеру пришлось выступить с горячей речью на этом совете?

— Я Вам докладывал относительно того, что я предлагал желающим сделать вылазку. Всеми на совете было признано, что единственный исход — это вылазка. Мной было предложено взять желающих. Желающих не нашлось. Я высказал свои планы. Мне сказали, что это выполнить нельзя. Я сказал, что выполнить можно и я могу даже сам взяться за это дело. Тогда Кизнер выступил с речью, что надо на что-нибудь решаться. Если Вы признаете вылазку совершенно невозможной, тогда нечего понапрасну и рисковать.

— Ну, а у Вас были предприимчивые, способные сотрудники среди того командного состава, который был на Вашей стороне?

— Я докладывал...

— О Гоппере.

— Гоппер — большая величина.

— А Вы разве в качестве командующего не могли приказать выполнять такое задание? Вы дисциплину отстаиваете. Дисциплина важная вещь, в особенности в такой, критический момент. Почему же приказывать Вы не могли?

— Человек рассудительный на такую вещь не согласится, благодаря того, что он ясно себе представляет, какие могут получиться затруднения. А если самому рискнуть, то может и удаться. Так оно на самом деле и получилось.

— Значит, по-вашему, каждое военное рискованное предприятие должен выполнять автор, хотя бы даже если он был главнокомандующим?

— В зависимости от размеров.

— Ну, хорошо. Охотников выполнить эту задачу не нашлось, а охотников участвовать в вылазке было очень много по всему фронту?

— Да.

— Так что пришлось выбирать, и Вы выбрали из тех, которые были в штабе или близ штаба?

— Я указывал, откуда. К последнему времени, когда уж больше нельзя было ждать, прибыло с участков 30 человек, а с остальных участков люди не прибыли. Поэтому мне ждать было нельзя, потому что совсем уже рассветало, и я взял еще 20 человек из числа отдыхавших. Всего набралось 50, и пошел.

— Вы взяли Березовского?

— Он пошел со мной. Я никого лично о собой не тянул.

— А Ивановского?

— Тоже.

— Кстати — кто он?

— Подполковник артиллерии.

— Он Ярославский?

— Нет, прислан Савинковым. Потом, тут были прапорщики, штабс-капитаны, был даже один перс.

— А начальником штаба кто был?

— Подполковник Афанасьев. Он тоже пошел со мной.

— И стал новый совершенно штаб?

— Да.

— Неужели Вы думали, что 50-ю человеками поправите дело?

— Конечно, нет.

— А связь с Ярославлем Вы намеревались не терять?

— Конечно. Не попадать опять в железное кольцо, из которого вышли, — вот была цель, вот была задача.

— Мост находился в чьих руках?

— В руках красных.

— Не только с этой стороны, но и с той?

— Весь мост был в руках красных.

— Сколько с собой Вы захватили оружия, чтобы вооружить крестьян?

— На первых порах 100 винтовок Бердана.

— Каждый из Ваших подчиненных нес по три винтовки?

— Нет. Я вчера докладывал, что мы оставили их в условном месте.

— Вы вчера говорили, что Вам дал кто-то 40.000.

— Т.е. не кто-то дал. Начальник штаба почти что всунул. Я говорю: не надо. Он просил их взять и подписать на них записку. Я записку подписал и деньги взял.

— На всякий случай?

— Да.

— А потом они Вам пригодились?

— Ну, конечно.

— А сколько всего было денег израсходовано на содержание гарнизона?

— Было взято два с половиной миллиона, и отчетность велась строго по условиям военного времени. Приблизительно половина из этой суммы была истрачена.

— В Вашем показании имеется место, где Вы говорили, что израсходовали только миллион. Ну ладно. Вы говорите, крестьяне работали на поле?

— Да.

— Значит, Вы убедились в том, что Мамырин говорил неправду?

— Эта волость не успела выйти нам на помощь, потому что не было оружия, а с голыми руками крестьяне не могли идти.

— С одной стороны, могли успеть прийти, а с другой, не могли?

— Это настолько естественное в жизни явление, что давать объяснение я затрудняюсь.

— Следовательно, Вы, когда увидели приблизительно, что вылазка окончилась безуспешно, отправились по левому берегу Волги по направлению к Костроме?

— Когда я услышал, что тишина наступила, — вот с этого момента. Это числа 22.

— А до 22 Вы где были?

— Мы до этого времени вертелись здесь.

— В показании у Вас точно указывается, что только в Костроме Вы узнали, что Ярославль пал.

— Да, официально из газеты, а не по слухам и намекам.

— У меня вопросов больше нет.

Потемкин. — Когда Вы говорили, что отдельные члены партий были связаны со штабом, то они не передавали, что об этом знают их комитеты?

— Нет.

— Но, по-видимому, многие комитеты знали об участии Савинова.

— Я думаю, что знали, потому что Савинов, как я слышал, была известная личность и в его деятельности многие были заинтересованы.

— Когда у Вас явилось первое сомнение в удачном исходе восстания, — на пятый день?

— Нет, позднее, день на 7—8.

— Сколько у Вас было людей на 7—8 день, как боевой силы?

— Право, не знаю.

— Ну сколько все-таки приблизительно: 5—10 тысяч?

— Будем считать 6000.

— Это активно работавших?

— Тогда немного больше.

— И все-таки тогда, когда у Вас явилось сомнение, у Вас не заявилось мысли о том, что стоит ли из-за этих 6 тысяч человек подвергать гибели почти 100-тысячное население города?

— У меня была неразрешимая дилемма. Две опасности были, и пострадать от обстрела, и от той расправы, которая получится при занятии города красными. У меня эти опасности всегда стояли перед глазами, и которая из них больше, — я решить не мог.

— Так что Вы полагали, что отказываться не стоит. Но ведь Вы интересы населения соблюдали больше, чем что-либо иное, а здесъ эти интересы страдали.

— Это вопрос такой, над которым приходится задумываться, а так как времени для этого было мало, я продолжал то, что начал.

— Вы, попав в город, окруженный со всех сторон, чувствовали себя на положении командующего осажденной крепостью. Так надо было представлять положение Ярославля, на пятый или шестой день. По отношению к крепостному населению существует определенный порядок: спасти стариков, женщин, детей, а что Вы, попав в положение осажденной крепости, какие меры принимали, чтобы мирное население обеспечить от гибели?

— А у меня был проект: я хотел послать стариков, женщин и детей, а также больных и раненых в более безопасное место. Для этого были приготовлены пароходы, но весь вопрос заключался в том, в какую сторону и как пустить пароходы. Мы очень опасались. Если пустить под флагом красного креста, они все равно будут захвачены. Потом кольцо еще больше сомкнулось. Часть пароходов была разрушена. Батареи противника находились от Волги в таком расстоянии, что мне казалось, что флаг заметят, а движение пароходов будет принято за движение военных судов.

— А Вы вступили в связь с гражданским населением на тот предмет, как его изолировать от опасности?

— Через гражданское управление.

— А потом Вы думали, что Советская власть должна была учинить расправу с гражданским населением?

— Видите, страсти разгораются, и бывают такие случаи, когда люди не могут сдержаться и делают расправу более жестокую, чем можно было бы сделать. В военной практике не было ни одного случая, что при захвате какого-нибудь селения не произошло каких-нибудь потерь совершенно невинных жертв, а тем больше, когда страсти разгораются сильно.

— Я прошу огласить воззвание к гражданам г. Ярославля.

Защитник. — Это обращение оглашалось. Слушая ряд вопросов коллеги по защите, я вижу, что они клонятся не к защите Теляковского, а к обвинению подсудимого Перхурова. Я пока не делаю никаких выводов. Я не мог возражать против вопросов представителя общественного обвинения, но мне приходится видеть удары не только со стороны общественного обвинителя, но и защиты. Я усматриваю в этом нарушение общих правил и хотел бы просить Вас для объективной справедливости указать, что вопросы защиты касаются в пределах всей сущности защищающих мотивов, а мотивов не обвинительных в отношении другого подсудимого.

Обвинитель. — Я думаю, защитник Теляковского выполнял свой долг. Те вопросы, которые задавал защитник, он задавал с целью упрочить защиту своего подсудимого, ибо несомненно, что целый ряд — я не знаю, как выяснится дело относительно подсудимого Теляковского, — но целый ряд фактов может быть присоединен к общей вине главного подсудимого.

Потемкин. — Я очень извиняюсь, но я припоминаю, вопрос, заданный мною вчера, сводился к тому, какую связь организационную начальник штаба имел с политическими партиями? Факт этот может быть использован в качестве и обвинительного и защитительного. Потом я задавал вопрос, известно ли партийным комитетам об участии членов их партий в восстании и принимал ли Перхуров во внимание положение стариков, женщин и детей? Если он сказал, что принял, то факт послужил бы только в защиту подсудимого Перхурова. Так что мои вопросы, мне кажется, задаются в достаточной степени объективно.

Председатель. — Трибунал считает, что вопросы Потемкина имеют прямое отношение к делу, и если ответы Перхурова не достаточно реабилитируют его, в этом же вина Потемкина? На этом считаются вопросы исчерпанными.

Подсудимый Теляковский, скажите, кто Вас привлек в белогвардейскую организацию, для чего, какую роль Вы играли в восстании и т.д.?

Теляковский. — Я приехал в Ярославль в феврале месяце [19]18 года по демобилизации армии. Встретился со своими товарищами по корпусу. Служил сначала в земской управе, а потом контролером на ж.д. Потом я от одного своего товарища, Левицкого, который на три года меня старше, получил приглашение вступить в организацию для восстания в городе. Он мне сказал, что одновременно будут восстания в других городах. Он указал Рыбинск, Кострому и Муром.

Нужно указывать то настроение, которое было у меня и которое побудило меня вступить в организацию?

Председатель. — Ясно, нужно.

Теляковский. — Я кончил Ярославский кадетский корпус 16 лет. В политическом отношении был человеком безграмотным. Оттуда поступил в Павловское военное училище и оттуда по окончании был отправлен на фронт во время германской войны. После октябрьской революции я приехал в Ярославль. Пребывание на фронте меня в политическом отношении не развило, и в Ярославль я приехал с целым хаосом различных мыслей. Что я замечал, так это единственно общее недовольство Советской властью. Я смотрел на Советскую власть, как на кучку людей, которая захватила власть в свои руки и делает все, что ей надо. Считал я ее врагом народа. Такие взгляды и выводы, полученные от моего воспитания, послужили к тому, чтобы отдаться во власть Левицкого. Мне Левицкий предложил завербовать четырех человек с тем, чтобы каждый из них завербовал еще пять человек. Их я друг с другом знакомить был не должен и, кроме того, чтобы они, кроме меня, никого не знали. От своих товарищей, которых я по поручению Левицкого хотел завербовать, узнал, что они все уже завербованы, и, кроме одного Николая Гурьянова, мне привлечь никого не удалось. 5-го числа я встретил Левицкого, и он сказал мне, что я должен зайти к своему товарищу Варенцову, куда придет мой ротный командир и даст соответствующие указания. Я упустил из виду то, что Левицкий сказал мне, что ко мне зайдет один человек, который будет моим ротным командиром и от которого я буду получать нужные указания. Мы этого человека прождали почти целую ночь. Он зашел под утро и сказал, чтобы мы разошлись. Это в ночь с 4 на 5 июля. На другой день на бульваре я встретил Левицкого, который сказал, что накануне собрание не состоялось и поэтому будет в ночь на сегодняшнее число, и предложил опять зайти на квартиру к Варенцову. Но, учитывая тот случай, который был накануне, я в этот вечер решил не ходить, а наутро когда проснулся, то оказалось, что весь город находится в руках восставших. Тогда зашел ко мне Варенцов. Мы явились с ним в штаб. Меня зарегистрировали, и я получил назначение в команду по охране штаба. Под конец восстания меня перевели на боевой участок, где меня ранило.

— Когда Вы первый раз слышали название «союза защиты родины и свободы»?

— Слышал в Москве, когда сидел в тюрьме.

— А что Вам Левицкий говорил, когда вербовал?

— Он говорил, что главные мотивы организации — свержение Советской власти, и упомянул о созыве Учредительного Собрания.

— Но Вы как считали, что это восстание будет только в Ярославле или в других городах: в Москве, Петрограде и т.д.?

— Он мне указал, что одновременно восстания будут в Ярославле, Рыбинске, Костроме и Муроме.

— Только четыре города? А указывал, что будет помощь со стороны союзников?

— Как будто нет.

— До 5 июля Вы какие-нибудь собрания посещали?

— Нет, никаких. Был разговор только с Левицким да с ротным командиром.

— Какой разговор шел с ротным?

— Разговор только такой, что мне еще надо набрать четыре человека, которые должны набрать каждый по пять человек.

— Может быть, по четыре?

— Нет, по пять.

— Вы с Левицким встречались часто?

— Только на улице, потому что он жил почти рядом со мной.

— Он назначал Вам сборный пункт?

— Он сказал только явиться на квартиру к Варенцову.

— Но Вы не явились?

— Первый раз явился, а второй нет.

— Почему?

— А именно исходя из тех соображений, что в первый раз вышла какая-то заминка. Я боялся, как бы эта организация не была раскрыта до момента выступления.

— Только из этих соображений?

— Да.

— Когда явились в штаб Перхурова?

— В первый день.

— А приказ о явке был?

— Да, был.

— Содержания приказа не помните?

— Кажется, он был об обязательной явке офицеров.

— Явились в штаб, какое получили назначение?

— Получил назначение в команду по охране штаба.

— Сколько было в этой команде человек?

— Человек 15.

— Все офицеры?

— Почти исключительно да.

— Фамилии Вы не помните начальника или помощника?

— Не помню, потому что для меня они были люди совершенно новые.

— А сколько дней в команде пробыли?

— Дней 12.

— 12 дней пробыли и не знали фамилии? Вы были в команде по охране штаба тогда, когда он находился в Государственном Банке?

— Да.

— Вас посылали куда-нибудь по городу?

— Это в наши задачи совершенно не входило.

— Значит, Вы все время были в штабе?

— Нет, я каждый день ходил домой.

— Да, а по службе?

— По службе ходить никуда не приходилось.

— Вам известно, как формировались отряды?

— В первый день приходила учащаяся молодежь, офицеры и интеллигенция, и потом их отрядами отправляли на участки.

— Общее количество привлеченных к службе Вам не известно, кроме тех сведений, которые Вы получили, сидя рядом с Перхуровым на скамье. Сколько было рабочих и крестьян?

— Их было очень мало.

— Что, отдельные единицы?

— Да, отдельные единицы.

— А большинство все интеллигенция?

— Да.

— Ну а как Вам кажется, эта публика с внешней стороны шла с воодушевлением?

— Первый день, я вспоминаю, шла с воодушевлением, но в первый день красные части дошли чуть не до Духовской улицы, и вот шел разговор о том, что масса людей, которые взяли винтовки, побросали их и сами спрятались. И потом с каждым днем бодрости было все меньше и меньше.

— Вам не известно, какие меры принимались к уклоняющимся?

— Я слышал, что был особый отряд для ареста советских служащих и тех, кто взял винтовку и не действовал.

— Фамилии лиц из этого отряда Вам не известны?

— Нет.

— Непосредственную расправу он имел право делать или нет?

— Функции его я точно определить не мог.

— За время службы Вы получали жалованье и продовольствие?

— Жалованья я получил один раз 400 или 500 рублей, а продовольствие не регулярно выдавалось.

— Как получали?

— По списку.

— К моменту Вашего ухода из штаба настроение было угнетенное?

— Угнетенное. Надежда на успех, кажется, была потеряна.

— Потом Вы оставили свою должность?

— Меня просто перевели.

— В качестве кого?

— Помощника начальника ротного участка.

— Сколько у Вас было человек?

— Человек 15—20.

— Кто они были?

— Студенты и рабочие.

— Эти 15 человек сражались или просто занимали посты?

— Участок был совершенно спокоен.

— Вы ранены были каким образом?

— Штаб участка находился во дворе, а против была церковь, которая была занята красными, и вот с колокольни этой церкви я был ранен.

Татаринцев. — Вы когда были переведены из штаба, — когда Перхуров уже ушел?

— Об уходе Перхурова я узнал только тогда, когда лежал в госпитале.

— Как же это Вы не знали?

— Я не знаю, как это ускользнуло из моей памяти.

— А о вылазке Вы не слыхали?

— Нет.

— Не слыхали никогда?

— Нет.

Председатель. — Объявляю перерыв на 5 минут.

Председатель — Заседание возобновляется.

Обвинитель. — Подсудимый Теляковский, Вы в Ярославле родились?

— Нет, не в Ярославле. По документам числюсь дворянином Ярославской губернии.

— Ваш отец жив или нет?

— Точно не могу сказать.

— Он помещик бывший Ярославский?

— Именье у него было, но он продал.

— Он офицер был?

— Он был земским начальником.

— Где он был земским начальником?

— В Ростовском уезде, а потом в Романове.

— Скольких лет кончили корпус?

— 18 лет.

— По демобилизации армии Вы прибыли в Ярославль?

— Приехал в Ярославль.

— Поступили на службу?

— Нет, я брал сдельную работу в Земской Управе.

— Вы Кизнера не знали?

— Нет, не знал.

— Потом поступили куда?

— На железную дорогу. Ездил с поездами по проверке билетов контролером.

— Вы говорите, что через Левицкого вступили в организацию?

— Да, он говорил, что Савинков был в Ярославле и вел агитацию среди окрестного населения и крестьян.

— Левицкий говорил Вам о Савинкове?

— Да.

— К какой партии Вы тогда принадлежали?

— У меня в тот момент никаких политических убеждений не было.

— А теперь есть?

— Да.

— Какие же?

— Сочувствую Советской власти.

— Когда кончили училище?

— Военное училище я кончил в [19]16 году.

— Тогда Вы сочувствовали власти Николая Романова225?

— Для того, чтобы сочувствовать, надо было мне знать, какая еще власть возможна вообще.

— Во время переворота октябрьского Вы где были?

— На фронте.

— Там Вы интересовались политикой. Слышали что-нибудь?

— Слышал только, что власть Временного Правительства свергнута.

— Вы на каком фронте были?

— На западном фронте.

— Когда Вы услышали, что власть пала, Вы тогда политически определились?

— Нет, нельзя сказать: все начинания Временного правительства — они мне были по душе.

— Когда Вы стали к Керенскому худо относиться?

— В последующие моменты, когда у него было прямое противоречие между тем, что он говорил и что делал.

— Теперь, достаточно было Левицкому сказать, что требуются люди в контрреволюционную организацию для свержения Советской власти, и Вы согласились?

— Да.

— Но ведь Вы были на советской службе?

— Да.

— Считали Вы возможным, состоя на советской службе, вступить в организацию против Советской власти?

— Я был тогда против Советской власти и поэтому считал вполне возможным.

— Вы говорите, больше все была учащаяся молодежь?

— Да. Были гимназисты последних классов.

— Со скольких возрастов Вы принимали?

— Я не знаю.

— Скажите, из участников восстания кто-нибудь в Ярославле есть?

— Не знаю.

— Не можете сказать или не хотите?

— Не могу.

— Ну а Поборчий кто был?

— Он был штабс-капитан.

— И кроме Поборчего Вы никого не помните из командного состава?

— Нет, не помню.

— С ж.д. Вы многих служащих знали?

— Я служил только вместе со своими товарищами и, кроме их, положительно никого не знаю.

— Тут манифестации были в первые дни.

— Я не помню, чтобы были. Я по крайней мере не видел.

— Что это у Вас такая плохая память, что Вы все не помните и не знаете? Ведь вот Ваш партнер по скамье, он отлично помнит даже имена и отечества.

— С того времени прошло четыре года и потом тогда была такая обстановка.

— Что, у Вас рука парализована?

— Я ей не действовал до [19]20 года.

— Вас признали совершенно не годным?

— Да.

— Вы в Алгембре служили?

— Да, это в Области Войска Уральского.

— Ведь там были бандитские шайки?

— Да, но тогда я уже сочувствовал Советской власти.

— Когда были бандитские шайки, Вы тогда не предлагали свои услуги Советской власти?

— Там не нуждались в гражданской помощи. Там были войсковые части.

Потемкин. — Мне хотелось узнать, когда Вы узнали относительно перемены командования и потом как Вы к этому отнеслись? Перхуров для Вас был не только военным руководителем, но и идейным вдохновителем?

— Я узнал о перемене только в госпитале.

— Как отнеслись?

— Мне говорили в госпитале, что Перхуров скрылся в момент ликвидации восстания.

— А Ваше отношение? Ну скрылся. Как Вы рассматривали этот факт?

— Конечно, мнение мое было положительно отрицательное.

— А Вы знали, что в командование после Перхурова вступил генерал Карпов?

— Я знал только, что Перхуров скрылся и кто-то вместо него заступил.

Председатель. — Объявляю перерыв до 5 часов.

Заседание пятое (вечером 17 июля)

Заседание открывается в 5 час. 34 мин. Председательствует тов. Ульрих.

Председатель. — Заседание возобновляется. Трибунал приступает к допросу свидетелей.

Свидетель Громов.

— Как Ваше имя и отчество?

— Александр Яковлевич.

— В июле [19]18 года какую должность занимали?

— Уездный военный комиссар.

— Когда Вы впервые услыхали о восстании, о полковнике Перхурове и вообще что знаете по поводу Ярославского восстания?

Громов. — Первым я встретил прапорщика Васильева 209-го полка. До этого носились слухи, что подготовлялось какое-то восстание под видом довыборов или перевыборов Советов. Красноармейские казармы посещались какими-то людьми в шинелях, пускались автомобили в рабочие кварталы под видом того, что в них ездили большевики, и атмосфера в особенности сгустилась, когда был губернский съезд Советов. Левыми эсерами получались телеграммы, чтобы крепко держать позицию против коммунистов. Этот съезд разбился тогда на две группы. Это было за четыре дня до Ярославского восстания226.

— Да, но до этого съезда не было заметно явно белогвардейских группировок.

— Разрешите сказать, что борьбу партийную мы все-таки ожидали, потому что из коммунистической партии стали выходить видные местные работники. Когда я заседал вместе с тов. Нахимсоном, к нам поступает заявление от начальника милиции Горбунова о выходе из партии. Носились слухи о том, что от всех коммунистов отобраны адреса и т.д.

— Со стороны партийных группировок велась агитация?

— Велась левыми эсерами и меньшевиками.

— Дюшен тоже занимался агитацией?

— Да, незаменимый агитатор. Он был лидер меньшевиков.

— Значит, он занимался не только своими прямыми обязанностями по радиостанции?

— Да.

— Кизнера Вы не знали?

— Нет, не слыхал.

— А Мамырин кто такой?

— По его распоряжению во время мятежа делались броневые площадки из рельс, которые действовали против красных войск.

— Вы знаете, что он был меньшевиком?

— Да, я с ним неоднократно выступал на митингах.

— А левые эсеры?

— Они подготовляли вооруженные отряды. У них было найдено оружие. Так что левые эсеры вооружены были собственным оружием. Они помогали нам и не знали, что творилось в это время в Москве.

— Были ли в составе белогвардейских отрядов рабочие и крестьяне?

— Из донесений и из полученных сведений я знал...

— Кто были рядовые?

— Большинство офицеры и гимназисты.

— Но были и рабочие?

— Рабочих не было. Исключительно были рабочие со спичечной фабрики, которые попали в плен и сказали, что им платят по 600 рублей в день и по два фунта белого хлеба.

— Может быть, в месяц, а не в день?

— Нет, в день.

— А много прошло пленных?

— Сотни полторы, главным образом, офицерство и гимназисты, а рабочих только трое.

— Пленные сами сдавались или с оружием в руках их захватывали?

— Брал во время боя.

— Захваченные в плен были крупные фигуры, которые занимали ответственные должности в штабе Перхурова?

— Была крупная фигура полковник Лебедев, который пробирался к Рыбинску. Тов. Петровичев227 его опознал, кто он такой, и солдаты его пристрелили.

— А других крупных фигур не попадалось?

— Нет.

Обвинитель. — Скажите, Вы были на участке, который был на Всполье?

— Так точно.

— Ваш отряд захватил артиллерийские склады?

— Да. Там осталось 48 снарядов и орудия без замков.

— При Вас был захвачен артиллерийский склад?

— Да.

— Скажите, Вы таких меньшевиков знали, как Богданов?

— Великолепно знал.

— Кто он?

— Меньшевик.

— Где работал?

— Определенно где — не знаю.

— Савинова знали?

— Знал. Он тоже меньшевик-оборонец.

— Он не входил в комитет?

— Входил.

— Так что, он мог входить в организацию как представитель комитета?

— Он должен был входить как представитель.

— Лебедев был начальником гарнизона?

— Да.

— А кто был губвоенкомом?

— Левый эсер Душин и Скудрэ.

— Вы не замечали большого скопления в городе офицеров?

— Скопление офицеров можно было заметить. Когда демобилизовалось 83 части, в Ярославле офицеров было очень много. В то время чрезвычайную комиссию возглавлял Большаков, которому закрутила голову артистка Борковская, и это обстоятельство большого скопления в городе офицеров просто пропускалось сквозь пальцы.

— Супонина Вы знали?

— Знал.

— Он что из себя представлял?

— Он прибыл из одной воинской части, ходил на собрания Совета Солдатских Депутатов.

— В броневом дивизионе было много людей?

— Дивизиона не было, а был только броневик.

— Какая-нибудь часть при нем была?

— Части не было.

Денисов. — А скажите, тов. Громов, у Супонина кроме броневика не было автопулеметного отряда?

— Да, был автопулеметный отряд.

— Кто был командир второго Советского полка?

— Не знаю.

— О Перхурове Вы раньше ничего не слыхали?

— Смотря в настоящее время на гр. Перхурова, я теперь отлично припоминаю, что я ехал в пролетке мимо бульвара на съезд. Он увидел меня, проводил глазами, и больше я его нигде уже не видал.

— Он был в военной форме?

— В старой шинели.

Председатель. — Вы с Супониным часто встречались на митингах?

— Часто. Он даже посещал наш полк, но мы его прогнали, потому что он изменил направление.

— Он был человек интеллигентный? Мог составить программу?

— Мог.

— Вы говорите, он выступал на митингах.

— Да.

Денисов. — Вы не припомните, кто командовал белогвардейскими отрядами за Волгой?

— Там командовал один из меньшевиков — Мамырин, но кто из военных был — не знаю.

— Абрамова Вы не помните?

— Да был, но только он не мог командовать.

Председатель. — Вам не известна судьба Савинова?

— Он скрылся.

— Больше о нем Вы нигде не слышали?

— Нигде.

Обвинитель. — А Абрамов тоже скрылся?

— Тоже скрылся.

— Он меньшевик?

— Взглядов был меньшевистских.

Председатель. — Гр. Громов может быть свободным. Свидетель Розанова, Вы в июле [19]18 года были в Ярославле?

— Розанова.

— Я говорю, в июле [19]18 года Вы были в Ярославле?

— Я плохо слышу.

— В июле [19]18 года Вы были в Ярославле?

— В Ярославль я приехала в январе [19]18 года и находилась здесь до первых чисел июля, но не все время, потому что часто уезжала в Москву в командировки.

— Что Вы знаете об агитационной работе эсеров и меньшевиков?

— Мне неоднократно приходилось с ними встречаться в железнодорожных мастерских, и здесь можно было видеть их работу. Я слышала на митингах меньшевиков Дюшена, который вел себя в высшей степени демагогически. Употреблял много лжи. В разгаре одного из собраний, на котором присутствовала я, он заявляет, что в Петрограде убиты Чернов228 и Церетелли229. Убили их большевики из мести... Благодаря такой политике, представителям коммунистической партии рабочие на собраниях не давали совершенно говорить. Меньшевистские и эсеровские силы тогда были довольно большие. Партия коммунистов была очень слабая. Меньшевики и эсеры присылали представителей центра. Сии действовали на рабочую массу так, что даже Закгейму, который пользовался большим авторитетом, не давали говорить. Так что эта работа сыграла очень большую роль в подготовке мятежа в Ярославле.

— А перед самым выступлением агитаторы присылались?

— Чувствовалось известное настроение. Даже можно было видеть такие факты, когда приходили меньшевики в Отдел Народного Образования, где я работала, вели себя в высшей степени нахально. Говорили, что вот когда вас передавим, то вот эти столы переставим иначе. Они прямо открыто говорили, что мы вас уберем.

— Конкретно они призывали к выступлению?

— Относительно призыва к выступлению не упоминалось.

— Значит, не призывали.

Обвинитель. — В июне месяце кто являлся в Ярославле лидером меньшевиков?

— Богданов, Дюшен, Савинов. Савинова я мало знала, но больше всего знала Богданова, он интеллигентный, очень развитый человек.

— А из социалистов-революционеров кого знали?

— Мамырина знала, Локтева, Ростова.

— В июле они были?

— Они были в июле.

Председатель — Под конец мятежа Вы были в Ярославле?

— Да.

— Что Вам известно об убийстве Нахимсона?

— Я об этом эпизоде знаю мало.

Председатель. — Скажите, свидетель Путков, Ваше имя и отчество.

Путков. — Петр Филиппович.

— Вы во время мятежа были в Ярославле?

— В Ярославле.

— Что Вам известно об убийстве Нахимсона?

— Я был с 5 на 6 арестован Фалалеевым, бывшим коммунистом.

— А за что?

— Как коммунист. Заслышав выстрелы 5 июля, я взял оружие и направился по направлению к Дому Народа. Подходя к Советской площади, я заметил броневик, у которого стоял Фалалеев. Подхожу, спрашиваю, что происходит. Он мне отвечает: Вы арестованы, и я направляю Вас в распоряжение начальника первой части. Я был посажен в каземат только один. Я уничтожил все свои документы. Остался только один билет союза булочников и кондитеров. Потом привели Нахимсона. Он мне сказал, что белогвардейцы взяли власть. Спустя час, входит в камеру один из офицеров, который крикнул: «Выходи, еврейская морда, твоя жизнь кончена». Его вывели во двор и расстреляли выстрелами тремя или четырьмя. Мы думали, что нас всех постигнет та же участь, но прошло много времени, а за нами никто не приходил, так что тов. Нахимсон был расстрелян во дворе милиции, в садике.

— Вы не слыхали, где он был арестован?

— В «Бристоле».

— Сколько человек его расстреливали?

— Два человека. Один держал револьвер наготове, другой спраши- вал: «Если выдашь тайны большевистской организации, то оставим». Но тов. Нахимсон ничего не сказал. Всего во дворе офицеров было человек до 50. Его вывели только одного.

— А сколько было в камере?

— Сидело человек 30.

— После убийства где находился труп?

— Тут же в саду. Он лежал два дня. А потом нас отправили на баржу.

— Вы были под замком и охраняли офицеры?

— Да.

— А те офицеры, которые пришли за Нахимсоном, документов никаких не предъявляли?

— Никаких.

— Подсудимый Перхуров, Вы слышали рассказ свидетеля. Вы говорили, что дали расследовать убийство Нахимсона?

Перхуров. — Мне было донесение, что Нахимсон был убит при аресте в гостинице «Бристоль». Я приказал произвести расследование, но оно не было доведено до конца. Я излагаю этот вопрос так, как мне доносили.

— Донесение вам было сделано?

— Комендантом города генералом Веревкиным.

— А расследование кому было поручено?

— Ему же.

— А доклад о результатах так и не был представлен?

— Нет.

— Скажите, что Вы дальше делали в камере?

Пупков. — К вечеру на второй день нас отправили на Волжскую набережную. Потом отправили на баржу, где мы и сидели около 13 суток. Пришлось перенести все невзгоды и зверства со стороны маленьких мальчишек гимназистов. Мы кричали на берег. На другой день нам привезли по фунту белого хлеба и по полфунту сливочного масла. Некоторые даже говорили, что новая власть будет лучше и нас накормит. Но потом по шесть суток пришлось сидеть голодными. Мы кричали о том, чтобы нам подвезли хлеба. Потом мы сделали совещание, решили послать к белым делегацию. Некоторые доплыли до берега, а некоторые утонули, но те, которые отправлялись, давали честное слово, что вернутся, но тем не менее не возвращались. После 13 суток мы решили с тов. Петровым спустить барку. К нашему счастью, на Волге начался шторм. Мы начали спускать цепь, и эта работа вместо получаса у нас продолжалась в течение шести часов, потому что у нас сил почти не было. Мы были до невозможности все измучены и истощены. Баржа, несмотря на то, что была нагружена дровами и наполовину наполнена водой, тронулась, пошла вниз по Волге. В нас стреляли и белогвардейцы и красноармейцы. Мы выбрались на стрелку, и красные части из Коровников по нам стреляли из орудий. Потом мы стали давать им сигналы, и нас сняли с баржи совершенно измученными. Снаряды в баржу валились каждый день. Одними дровами, которые сыпались в голову от попадавших в баржу снарядов, убило человек 15—20. До окончания мятежа я лежал в лазарете в Кадетском Корпусе.

— Значит, Вы были на барже 13 дней?

— Да, 13 дней.

— Вас первых посадили в каземат?

— Да, я был самый первый.

— Здесь кто был, что за публика?

— Здесь были коммунисты, затем часть красноармейцев первого Советского полка и потом ответственные работники. Сначала было человек 10, а потом на другой день прислали еще человек 20.

— За эти дни кто-нибудь приезжал для снятия допроса?

— Да, на баржу приезжали. Сняли Душина, Большакова и в общем человек 20 коммунистов.

— А сколько всего сидело в барже?

— Человек до 300.

— А сошло в Коровниках?

— Человек 70.

Татаринцев. — Вы говорите, баржа находилась под обстрелом?

— Да.

— А можно было подвезти хлеба?

— Конечно, можно.

— А опасно было подъехать к барже?

— Первых дней пять-шесть не было совершенно опасности.

— И все-таки есть не давали?

— Да.

Обвинитель. — А когда снимали Троицкого и других, на какой день?

— День на четвертый.

— И тогда подъехали к самой барже?

— Да.

— Вы заявляли им, что два дня сидите без хлеба?

— Нам обещали, что сейчас привезут, но не привозили.

— А кто такие были гимназисты?

— Это были мальчишки, которые работали для утешения своих сердец, потому что кругом были обвешаны лентами пулеметными, револьверами. Они смеялись над нами. С баржи даже воды было нельзя достать, потому что как только голову высунешь, так сейчас же сестра милосердия, которая сидела около Арсенала, стреляла из пулемета.

— Сестра милосердия один раз только сидела?

— Нет, сколько память не изменяет, она была все время.

— К барже можно было подплыть, подвезти хлеба?

— Конечно.

— И все-таки ничего?

— И все-таки ничего.

Татаринцев. — Подсудимый Перхуров, Вы показывали, что нельзя было подвезти?

— Да.

— А вот, оказывается, можно было подвезти?

— Мой приказ, как подтверждает свидетель, был выполнен, но, очевидно, потом приказ этот был кем-то просто аннулирован. Оказалось, что за дело снабжения продовольствием арестованных самовольно взялась артистка Борковская. Я этим возмутился. Потом посылал, но уже подвезти хлеба было нельзя. Вызвался добровольно подвезти хлеба один латышский офицер, но он был смертельно ранен.

— А скажите, свидетель, вот вы не видали, что кто-то к вам хотел подъехать с продовольствием, но не мог, день на шестой или на седьмой?

— Да, была попытка.

Защитник. — Скажите, где была баржа, ближе к мосту?

— Первый раз около арсенала230, но, когда мы стали давать сигнализацию, со стороны белогвардейцев были приняты угрожающие меры, и сказано было, что если вы еще будете сигнализировать, то мы вас перестреляем. И нас тогда перевезли ниже Семеновского спуска и выше арсенала.

— Тогда баржу перевели ближе к мосту?

— Да.

— А мост когда был занят?

— День на четвертый или на пятый.

— При занятии моста там не била артиллерия?

— Нет. Я помню, что когда заняли красные мост, то по нему прошел броневой поезд. Мы оставались недалеко от моста на центральной стороне.

— Вы не знаете, сколько было приблизительно батарей тяжелых против белогвардейцев?

— Я был не в курсе этого дела.

Председатель. — Свидетель Колобаев, Ваше имя и отчество?

Колобаев. — Павел Владимирович.

— Вы где работали в июле [19]18 года?

— В Коммунальном отделе.

— Вы находились в Ярославле?

— В Ярославле.

— Когда Вы были арестованы?

— В первый день, когда я пошел на службу, в город уже не пропускали. Дойдя до Рождественки, я увидел приказ № 1, в котором говорилось, что власть большевиков свергнута, да здравствует Учредительное Собрание, война с Германией и т.д.

— Подписан кем?

— По поручению главнокомандующего Алексеева полковник Перхуров.

— Дальше.

— Около Духовской улицы стояла толпа народу, на что-то смотрела. Лежал на мостовой прикрытый труп. Когда я его открыл, то узнал тов. Закгейма.

— Это в первый день?

— Да, часов в 11.

— Около него народ толпился?

— Да, была большая толпа, и люди говорили: собакам собачья смерть.

— Видно было несколько ружейных пуль?

— Нет, я крови не видал.

— Потом?

— Дальше я заметил конницу и броневик. Я думал, что едут красногвардейцы, и в душе порадовался. Когда толпа при виде их стала расходиться, то они кричали: не бойтесь — это не красные, и толпа стала приветствовать их криками «ура» и бросаньем вверх шапок. Потом я долго еще ходил по городу. Пробрался на квартиру брата. Затем меня задержали три молодых человека.

— Куда направили?

— В штаб. Я там пробыл несколько часов. Потом нас еще несколько человек отправили на баржу. Я там просидел шесть с половиной дней. За это время приходили 2 следователя, снимали допросы. Два раза приходили белогвардейцы, спрашивали, нет ли коммунистов.

Обвинитель.— Вы пробыли шесть с половиной дней на барже и Вас отправили туда в первый же день после ареста?

— Да.

— Ну, а скажите, во время Вашего пребывания на барже кормили?

— Нет, один только раз привозили и бросали, как собакам. Люди доходили до сумасшествия, вырывали друг у друга кусок хлеба, и это, очевидно, им доставляло большое удовольствие.

— И это только на шестой день?

— Да. А потом воды было страшно трудно достать: как только высунешься из баржи — так хлоп.

Председатель. — Объявляю перерыв на 5 минут.

Председатель. — Заседание возобновляется. Свидетель Бурцев231, как Ваше имя и отчество?

Бурцев. — Василий Куз[ь]мич.

— В данное время Вы беспартийный?

— Я — внепартийный социалист, работал с социалистическими партиями, но ни в какую партию не входил. В [1]902—3—4 годах был в РСД[Р]П. Я стремился к объединению социалистических партий, когда увидел, что объединение невозможно, я отклонился от политической деятельности, я был председателем Губернского Совета Крестьянских Депутатов, был редактором газеты «Народное Дело», она издавалась до января [1]918 года.

— Эта газета была организации эсеров?

— Она являлась беспартийным органом, но влияние эсеров было.

— Кто же принимал участие?

— Мамырин, например, принимал горячее участие.

— Он был лидером партии?

— Да, я думаю, он был руководителем.

— Газета была закрыта?

— Да, была закрыта.

— Относительно переворота 6 июля что Вы скажете?

— Прежде всего он являлся большой неожиданностью и являлся делом, по моему мнению, чрезвычайно узкого круга участников, потому что на широкую публику это произвело ошеломляющее действие. Накануне среди публики появилось большое количество офицеров, которые держали себя совершенно независимо, но самый переворот представлял из себя чрезвычайную неожиданность, и говорить об участии широких кругов населения в нем вряд ли возможно. Я думаю, и партийные социалистические организации не принимали участие в этом перевороте. Вдобавок воззвания были подписаны совершенно невидными деятелями, во-первых, Кизнером, которого не знали Ярославцы, другая подпись была Черносвитов. Их было двое — Константин Черносвитов и Кирилл Черносвитов, который был правый кадет. И что воззвание не было подписано ни Дюшеном, ни Савиновым, это показывало, что подготовка восстания происходила без участия местных политических групп.

— Может быть, у Вас сохранилось это воззвание?

— Нет, я его видал только. Подпись Кизнера для широкой публики ничего совершенно не говорила: кто такой Кизнер. Его чрезвычайно мало знали.

— Какой характер этого воззвания?

— Там говорилось о собственности и как будто бы о собственности на землю, и это подчеркивало несоциалистический характер тех попыток, которые предпринимались. Лично мне это фигурирование собственности не понравилось, и это движение назад ярко выражало кадетский характер.

— Вы ничего не знаете о роли гражданского управления?

— Я совершенно был изолирован. Я слышал только, что С.А. Суворов принял участие, чтобы войти в контакт, чтобы остановить споры, остановить бой и выйти другим каким-либо путем из этого конфликта.

— Вам известно, что он был убит?

— Да, этот слух дошел до меня.

Председатель. — Свидетель Бакакин, Ваше имя, отчество?

Бакакин. — Федор Федорович.

— В период июля месяца Вы были в Ярославле?

— Я постоянно находился в Ярославле. Я по роду своей деятельности близко соприкасался с коммунистами и, занимая должность секретаря Отдела Местного Хозяйства, пользовался известным доверием партийных работников. У меня до самого мятежа не было никаких предположений о чем-либо подобном, что произошло в первых числах июля. День мятежа был для меня совершенно неожиданным. День на третий мятежа я был приглашен явиться в Городскую Управу. Я на это приглашение не пошел. Потом последовало более категорическое предложение. Я тогда пошел. Я встретил там когда-то бывшего городского голову Лопатина, который сказал, что сформирована новая городская управа, и он распорядился бывших служащих Коммунального Отдела пригласить на занятия. На это предложение явилось человека 4—5. Я узнал, что управа создана распоряжением штаба. Лопатин был назначен городск[им] головой. Из числа назначенных я помню Соболева, рабочего из-за Волги Абрамова, присяжного поверенного Можгинского, потом Горелова, из местного купечества Каюкова, но к работе явились не все.

— Лопатин был городским головой до февральского переворота?

— Да.

— Кто он?

— Инженер.

— Домовладелец?

— Отец его был домовладелец.

— Партийность?

— Он был членом партии кадетов.

— Кто Соболев?

— Соболев был педагог.

— А партийность какая?

— Точно не могу сказать, но не левее кадета.

— Горелов кто?

— Тоже член партии кадетов.

— Дальше.

— Абрамов был в партии меньшевиков. Он не явился. Потом купец Ярославский Каюков. У них многочисленная семья. Много братьев, и они торговали. Присяжный поверенный Мешковский.

— Это что за фигура в политическом отношении?

— Я с ним лично был знаком, как с человеком одной профессии. Считался он у нас меньшевиком.

— Но он официально был меньшевиком или нет?

— Не знаю.

— Ну, рассказывайте дальше.

— Я был на этой работе раз семь, и за это время была работа по снабжению продовольствием и водой. В последнее время городская управа приняла на себя заведование погребением мертвых.

— Городская управа работала до конца?

— Я кончил работу за 3—4 дня до конца, а кроме того были два заседания, которые были собраны по настоянию городского населения, рабочих и партийных организаций. Тут было постановление послать к красным парламентера Суворова, который был убит. Потом дня за три, за четыре до ликвидации мятежа было совещание, на котором требовалась более категорически сдача города. Дюшен отстаивал точку зрения необходимости держаться.

— Дюшен выступал от имени партийной организации или от имени штаба?

— Лично от себя.

— Он доказывал необходимость держаться?

— Да, но настроение настолько определилось, что вопрос шел только о том, какие меры принимать к тому, чтобы сдать город. Население с самого первого момента относилось индифферентно. Население, как это ни странно, держалось линии какого-то постороннего наблюдателя. Бойцов из обывателей не было совершенно.

— Когда управа прекратила свое существование?

— Я думаю, что в самый день ликвидации мятежа.

— Судьба членов управы Вам не известна?

— Мне известна судьба Лопатина, который был расстрелян в порядке административного рассмотрения дела чрезвычайной комиссией и совершенно случайно был расстрелян Горелов.

— Ну, а Соболев и Кузнецов?

— Соболев чрезвычайной комиссией был освобожден. Кузнецов каким-то образом выбрался из города, и я из разговоров потом слышал, что он пробрался куда-то на юг, чуть ли не в расположение Деникина, и сейчас его считают умершим. Каюков благополучно проживает в Москве. Относительно Абрамова я слышал, что он был расстрелян. Мешковский был в Москве, потом на Юге и сейчас, кажется, благоденствует.

Председатель. — Гражданин Перхуров, состав городской думы Вами утверждался?

— Я Вам уже докладывал, что список был выработан управлением, был выработан определенный список, который и был представлен мне. Для того, чтобы не было ненужных и неуместных колебаний, нужно было это провести приказом. Я согласился и приказ подписал.

— Да, но Вам был известен состав управы по своему социальному положению?

— Я ничего не имел за и против: надо было сначала кого-либо назначить, а потом по ходу дела было бы видно.

— Почему Вы так доверяли Кизнеру и Мамырину?

— Дело в том, что Кизнер мне передавал, что эти, кандидатуры являются результатом обсуждения всех заинтересованных групп населения.

— Это что за заинтересованные группы?

— От рабочих, торговцев и т.п.

— Как раз состав городской управы показывает, что рабочих и крестьян, о которых Вы говорите, очень часто там совсем не было.

— Я лично смотрел так, что человек может быть работником и вообще быть полезным человеком в работе и без особой партийной принадлежности.

— О воззвании, подписанном Кизнером и Черносвитовым, Вы слышали?

— Совершенно не слыхал.

— Скажите, свидетель, какими средствами располагала городская управа?

Бакакин. — Средств сначала никаких не было, но потом небольшие средства были получены из потребительского общества. Этих средств по роду работы было вполне достаточно. Если бы нужны [были] какие-нибудь еще средства в большом размере, вероятно, городской голова мог бы доставать их через штаб.

Обвинитель. — А Вы еще ничего не слышали о каком-то гражданском управлении при штабе?

— Я слышал о Кизнере, слыхал фамилию Мамырина, и какую-то роль здесь играл еще Дюшен.

— Где работал Кизнер, Вы не знали?

— Не знал.

— Приказ, подписанный Перхуровым, Вы не помните?

— Да, помню.

— А Савиновым?

— Имя его фигурировало.

— Городской управой получались бюллетени?

— Их приносил городской голова.

— А скажите, когда было первое собрание членов управы после бегства Перхурова?

— Я знаю, что второе собрание было день на 11, на 13.

— А сколько времени был Перхуров?

— Дней шесть-семь. Не знаю, может быть, подсудимый сам опровергнет это, но такие слухи были. Было сказано, что он ушел сам выполнять какое-то задание, но потом стали разноситься слухи, что он совсем ушел со своими близкими соратниками.

— Какие убытки, Вы не знаете?

— Насколько помнится, совершенно уничтожена одна третья часть всего города, а непострадавшим совершенно не было ни одного задания.

— Приблизительно подсчитывали убытки?

— Нет.

— Ну, как Вы думаете, в старых золотых рублях?

— Число совершенно уничтоженных владений определяется 900 с чем-то, и если в среднем пострадали постройки беднейшей части города, если класть каждое в 10 000 рублей, в золотых рублях на 10.000.000 это совершенно уничтоженных владений.

— Хоронили мертвых где?

— На кладбище Варваринской церкви.

— Вам, как работнику коммунхоза, должно быть известно, сколько было убито?

— Подсчет их на нас не лежал, но приблизительно жертвы мирного населения определялись не в одну сотню, в том числе и дети.

— Женщин много или только случайно убитые?

— Все жертвы были случайные главным образом. Можно было наблюдать такие картины, что перебирается какая-нибудь женщина с детьми вместе со своим скарбом в наиболее безопасное место и падает убитая.

— Бюллетени ежедневно выходили?

— Ежедневно.

— Сначала за подписью Перхурова, а потом Карпова?

— Да.

— Что в них сообщалось?

— Небылицы определенные.

— Ну, а какого рода?

— Вроде того, что идут подкрепления, что иностранные войска заняли Вологду, что над Ярославлем были французские аэропланы, что в красных войсках идет разложение.

— А над городом аэропланы были?

— Да, были. Как мне удалось узнать после мятежа, это были советские аэропланы.

Защитник. — Скажите, вот все эти члены управы, они Ярославцы?

— Да, все ярославцы. Вот только относительно Горелова я затрудняюсь.

— Вы полковника Перхурова не знали?

— Нет, это личность совершенно новая.

— Кто из тех, кого Вы перечислили, были членами думы до февральской революции? Лопатин был городским головой?

— Да.

— Да, он был все время или был уволен в царский режим?

— Я хочу это вспомнить. Я боюсь ошибиться, но, если память не изменяет, он был до конца.

— Суворов, когда шел для переговоров, он шел под вашим флагом?

— Да, под белым.

— Днем или вечером?

— Вечером, но так как дело было летом, то все было видно.

— Скажите, жертвы были от снарядов?

— Да, главным образом от снарядов.

Обвинитель. — Скажите, делегация была по требованию городской управы назначена? При Вас она направлялась или Вас не было?

— Это Суворова?

— Да.

— О тех собраниях, на которых было постановлено послать делегацию, мне не было совершенно ничего известно. Очевидно, они были без меня.

— Бюллетени Карповым долго подписывались: день-два-три — это чрезвычайно важно?

— Так как с того времени прошло уже четыре года и все впечатления слились в один сплошной кошмар, я боюсь утверждать определенно, когда бежал Перхуров из Ярославля, но у меня почему-то сложилось твердое убеждение, что он был в Ярославле максимум неделю, и Карпов находился в управлении городом не меньше, чем Перхуров.

— Во всяком случае, Вы помните, что было еще собрание после посылки Суворова?

— Да.

— После этого были два собрания через день?

— И даже не через день, а через два.

— На втором собрании был Дюшен?

— Да, был.

— А какое было вынесено постановление?

— Определенного постановления тогда не было.

— А Вами, как секретарем, не велись протоколы собраний?

— Нет, не велись. Я предполагал, что будет журнал, припас бумагу, но собрание происходило в кино «Аквиле», не было ни столов, ни стульев, и кроме того было темно. Так что я пробовал кое-что набросать, но мне не удалось.

Председатель. — Приходится констатировать следующее: в деле есть приказ, подписанный 13-м числом июля месяца. С другой стороны, свидетель показывает, что он пробыл здесь неделю, если считать с 6 — значит последний день 13-е.

Защитник. — Свидетель, Вы не помните, 5-го числа Перхуров посылал с письмом к красным с тем, чтобы они прекратили стрельбу зажигательными снарядами?

— Я этого официально знать но мог, а разговор слышал об этом. Я боюсь настаивать и мог бы ошибиться, потому что, повторяю, к самой работе штаба близко не стоял и считаю просто по своим обывательским переживаниям, и настаивать теперь на том, что Перхуров был здесь неделю, я теперь боюсь. Может быть, последние дни кошмарные облеклись в длительную форму, но все-таки у меня создалось такое впечатление, что после бегства Перхурова осталось ровно столько же времени, сколько и был Перхуров.

Председатель. — Объявляю перерыв на 15 минут.

Председатель. — Заседание возобновляется. Трибунал нашел необходимым дополнительно допросить свидетеля Громова.

— Свидетель Громов, скажите, чем был вызван обстрел Демидовского Лицея?

Громов. — Там происходила вербовка в белогвардейскую армию и были устроены блиндажи по мотиву германских. По Лицею был открыт орудийный огонь, и случайно попавшим зажигательным снарядом он был сожжен, очевидно.

— Стрельба была какая?

— Орудийная и пулеметная.

— Приступом не брали?

— Пробовали брать приступом, но не удалось: угол Пошехонки и Цыганской улицы был поставлен пулемет, который мешал нам пройти, и мы тогда решили Лицей сбить орудийной стрельбой. Мы ударили шрапнелью. На дворе были навалены стружки, которые загорелись, и пожар уничтожил здание.

— Вам известно, когда бежал из Ярославля Перхуров?

— Да, известно.

— Когда?

— 17 числа.

— Откуда Вы узнали?

— Было донесение на 17 число вечером, что Перхуров под прикрытием наступления с левого фланга отплыл к Рыбинску.

— Окончательно Ярославль взят был когда?

— 21 числа.

— Т.е. он бежал за четыре дня?

— Да, за четыре дня.

— Вам не известны ли какие-нибудь письма к Красной Армии?

— Да. Он писал: не стреляйте, ибо за каждый ваш выстрел будет расстреляно 10 человек с баржи. Мы ответили, что за каждую голову будет снесено десять домов в щепки. Мы им предлагали освободить город от населения и открыть дорогу по Романовскому шоссе.

— Кем было послано вам письмо?

— Письмо было послано с Суворовым, который был, не дойдя до нашей линии, пристрелен ими же.

— Когда Суворов был послан?

— Дней за пять — за шесть.

— Это Вы наверное знаете, что Суворов, или предполагаете?

— Да, это определенно.

— А письмо нe было подброшено?

— Письмо принес красноармеец.

— Откуда Вы знаете, что письмо нес Суворов?

— Потому что мы видели ждущего Суворова.

— А Вы письмо как направили?

— С красноармейцем.

— Письмо это было оставлено на земле или с кем-либо из сотрудников?

— Я не знаю.

Обвинитель. — Скажите, свидетель, почему вы открыли огонь по г. Ярославлю?

— Огонь был открыт тогда, когда батарея, находившаяся в Ярославле, стала обстреливать Кадетский Корпус. Для того чтобы его отстоять, мы дали несколько шрапнельных выстрелов. Потом мы открыли огонь по батареям. Если оказались разбитыми некоторые церкви и колокольни, то только потому, что, например, на Владимирской церкви был пулемет, и священник с пулеметом был снят и расстрелян на ст. Всполье232. Теперь, извиняюсь, еще заставило нас бить по городу то, что они ударили по лесному складу спичечной фабрики «Факел». Один снаряд пролетел к баракам, а мы дорожили этими бараками. Когда они загорелись, мы сами старалась их тушить.

— Как велики были потери Красной Армии?

— Мы отправили 11 поездов не менее 38 вагонов каждый. Мы понесли 75%, а китайский 90%. Китайцы были посланы 5-м Всероссийским съездом Советов, и у них потери были в 90%233.

Председатель. — А числом не знаете сколько?

— Не знаю.

— А чем объясняются такие потери?

— Потому что мы пробовали идти в наступление, а белые располагали около 600 пулеметами. Дело в том, что они заняли арсенал и военный склад, который принял пулеметы от 83 частей. Пулеметов работало много, и от этого главным образом и получились такие большие потери.

— Может быть, Вы ошиблись относительно числа пулеметов?

— Никак нет.

— Сколько же тогда надо было белогвардейцам иметь пулеметчиков, если у них было 600 пулеметов?

— Они не все действовали, не все были поставлены.

— Сколько действовало?

— Не больше 20.

Защитник. — Скажите точный текст письма, посланного белогвардейцами.

— «Не стреляйте, иначе будет за каждый выстрел расстреляно 10 человек».

— Вообще не стрелять или только зажигательными снарядами?

— Перхуров не мог так поставить вопрос, потому что у него у самого находились зажигательные снаряды.

— В письме слово «зажигательными» не было?

— Не было.

— У них батареи тяжелые были?

— Да, были.

Председатель. — Подсудимый Перхуров.

Перхуров. — Я утверждаю только то, что было назначено требование не стрелять зажигательными снарядами, а вообще не стрелять я так писать не мог, потому бой есть бой. У нас всего было 500 снарядов. Больше я ничего не могу сказать.

— Сколько было всего пулеметов?

— В действии 60—70.

Обвинитель. — А в этом письме Вы не опровергаете, что там было написано: за каждый выстрел будет расстреляно 10 человек, сидящих на барже?

— Да, это было.

— Это когда было?

— День на 6 — на 7.

— А в ответе, полученном Вами, действительно содержалось требование вывести из города хотя бы гражданское население города?

— Там было сказано только: «Складывайте оружие, иначе будет открыт ураганный огонь».

Председатель. — Вы не можете установить точный текст письма?

— Боюсь, но приблизительно то, что за каждый случай пожара будет расстреляно 10 человек коммунистов.

— За каждый выстрел или случай пожара?

— За каждый случай пожара.

— Вот Вы упоминали о бедных кварталах, где живет бедное население, которое страдает от выстрелов зажигательными снарядами, а вот пятого июля Вы спрашивали бедное население, согласно ли оно подвергнуть[ся] участи осажденных.

— Согласитесь сами, что в то время действительно некогда было спрашивать.

— Я констатирую факт, что Савинков предлагал Перхурову момент восстания отложить, ввиду того, что произошла заминка, на что Перхуров ответил, что откладывать дальше нельзя.

— Разрешите доложить. Относительно заявлений Савинкова я скажу, что он говорил это для большего удобства, но не в том смысле, что восстания вообще не может быть. Так что по существу дело не изменяется.

Обвинитель. — Вот Вы говорили, что дважды получали от Савинкова приказы из Рыбинска восстание не начинать. И все-таки начали.

— Насколько мне помнится, пришли два человека, но это в один и тот же день.

Председатель. — Потом у меня один вопрос: Вы заявили недавно, минут пять тому назад, что Вы послали к красным письмо, в котором говорилось, что за каждый пожар будет расстреляно десять человек коммунистов?

— Я не помню точно, но кажется, сказано было — из ваших арестованных. Особенно вдумываться в эти фразы не приходилось, но это была угроза, которая была вполне понятна читающему.

— Да, но на барже была разная публика и коммунистов было меньшинство.

— Поэтому и не была эта угроза приведена в исполнение. Это была угроза, как обычный прием, который применяется в таких случаях.

Председатель. — Свидетель Шутов, Вы партийный?

Шутов. — Коммунист.

— А в [19]18 году тоже были коммунистом?

— Да.

— Какую тогда должность занимали?

— Член комитета железнодорожников и начальник по охране грузов. Я был в первый же день мятежа арестован.

— В железнодорожных мастерских была сильная агитация против коммунистов?

— Самая бешеная.

— Со стороны кого?

— Шлейфера, Богданова, Локтева и ряда других.

— Это меньшевики?

— Да.

— К чему они призывали, к свержению Советской власти?

— Демагогию вели отчаянную и за выступление.

— Это обычная тактика меньшевиков?

— Приезжал часто Савинов и агитировал. Выступавшие после него представители коммунистической партии были сорваны. На собрании было постановлено выделить нескольких человек рабочих для охраны ж.-д. грузов.

— Для охраны города или ж.д.?

— Для охраны города, но потом они были обмануты.

— От кого охранять?

— Чтобы вообще не расхищали город.

— Но для кого, для белых или красных?

— Я доклада самого не слыхал: я пришел к концу собрания.

— Но Вам было известно, что направят против красных?

— Да, мне было известно.

— А кто предложил идти за винтовками?

— Когда меня вели в город, то отряд шел гуськом параллельно со мной, а когда повели меня к штабу, то некоторые остановились у автомобиля, им, очевидно, выдавали винтовки.

— Вас арестовали?

— Да.

— А за что?

— Когда я вышел из мастерских, ко мне подошли четверо. «Куда идешь?» Я говорю — домой. Пропуск есть? Нет. Я говорю, я сейчас пройду за пропуском. Они говорят, не надо. Потом повели меня. Я шел несколько вперед, а они сзади. Они несколько раз останавливались, чтобы убить меня в спину. Но тут вышел некто Огорелышев и сказал: не трогайте, это наш хороший рабочий. Потом они привели меня в штаб. Я сразу понял неловкое положение и поспешил принять кое-какие меры. Тут приводили массу народа, и один молодой человек проверял документы. Когда народу было много, я не подошел. Потом когда народу было мало, я подошел. Он спросил у меня документы. У меня документов не было. Но он меня пропустил. Я остановился один на лестнице. Куда, спрашивает. Я экспромтом ответил — за винтовкой. Он меня пропустил, и я ушел.

Председатель. — Объявляю перерыв на пять минут.

Председатель. — Заседание возобновляется. Трибунал определил вследствие ясности дела свидетелей Белова и Варламова не допрашивать на основании ст. 19 положения о военных трибуналах. Со стороны защиты есть вопросы по ярославскому мятежу?

Защитник.— Нет, относительно ярославского восстания нет. У меня есть вопрос, который я попрошу Трибунал задать перед концом судебного следствия.

Председатель. — Подсудимый Перхуров. Вы остановились на том моменте, когда Вы подошли к г. Нижнему Новгороду. Из Нижнего Вы направились в Казань. Как потом Вы шли и когда пришли в Казань, что Вы там делали, расскажите.

Перхуров. — Когда мы двинулись, у нас не было определенного направления. Мы решили добираться до Казани, где предполагали встретить нашу организацию. Там мы рассчитывали связаться с Калининым, который имел дачу где-то под Казанью, а другая комбинация была такая, что если по дороге найдем какую-нибудь работу, то задержимся. Тут было на дороге большое Ширханское лесничество, где можно было случайному жителю найти работу по лесным заготовкам. Эту деталь я привожу только потому, что это будет являться некоторым несоответствием с моими первоначальными показаниями. Когда дошли до Нижнего Новгорода, мой спутник Березовский хотел там разыскать своих знакомых. Мы с Ивановским остались на левом берегу в кустах. Березовский вернулся на следующий день и сообщил, что нашел хороших знакомых, которые отказались его принять, и мы должны были скрываться. Но зато, случайно возвращаясь в город, встретил своего мало знакомого и тот обещал дать свой приют для отдыха. Мы этим воспользовались и там пробыли две недели. Мы после этого двинулись на лодке, попали под обстрел парохода, но потом ночью проскользнули мимо. Да, виноват, в то время, когда сидели в Нижнем Новгороде, то выяснилось, что Казань занята чехами, этим и объяснялось большое движение пароходов, летали аэропланы. Тогда положение наше определилось более рельефно. Мы пробыли две недели, может быть, мы бы провели и больше времени, но были уже аресты офицеров и даже доходили до той деревни, где мы жили. Итак, после этого поехали. Доехали до Василь-Сурска, попали под обстрел, бросили лодку и пошли пешком по левому берегу Волги до Казани. Пришли в Казань числа 2—3 сентября.

— Вы наверное говорите дату?

— При показании я давал другие сведения и только потому, что я не хотел подвести человека, который оказал нам так много добра и у которого мы останавливались. Это единственное неправильное место моего показания. Я этого сделать не мог. По прибытии в Казань нас отправили в штаб капитана Степанова, и там я узнал, что в Казани находится и Савинков. Там же оказалась часть людей, покинувших Ярославль и прибывших туда. Первых дня три-четыре никаких определенных занятий мне не давалось. Хотя с утра мы приходили в штаб, но в штабе я был не у дела. Через три-четыре дня, точно не помню, в ночь я был спешно выслан на левый берег реки Волги с назначением начальника боевого участка Устье около впадения речки Казанки и острова Бакалды. Мне сказали, что участок этот очень важный и представляет из себя последнее ополчение Казани. В этот же день Степанов созвал заседание, где торжественно заверил, что Казань сдана не будет. Я приехал на участок, где не оказалось никого. Я провертелся целую ночь, и, когда рассветало, стали прибывать ополченцы. Ополченцы были из последних сроков граждан, люди мало обученные, а некоторые совершенно необученные, с очень небольшим количеством офицеров. Это обстоятельство поставило меня в очень и очень трудное положение. Тем не менее, мне с этими людьми удалось продержаться до 10 числа. Обстановка за это время изменилась: правый участок отступил и мой участок оказался выдвинутым вперед. Мы были обстреляны справа и отчасти с тыла. Этот участок приобретал особое значение, но, несмотря на мои просьбы, получилась задержка в доставке пулеметов и патронов. Но мы кое-как справлялись, но самое главное, что на моем участке не было артиллерии и связи. Мы долго держаться не могли, потому что место было совершенно открытое, ровное. И 10 числа я неожиданно получил пакет, в котором было приказание Степанова отходить. Оказывается, было решено Казань оставить. Я получил приказание часа в 2, а по этому приказанию должен был сняться часов в 11 вечера. Меня удивляла тишина и слева и справа. Я посылал разведку и в ожидании возвращения второй разведки получил этот пакет. Я снял всех людей с участка, напомнил то условие, которое было, и предложил пойти, кто желает, со мной, а кто не хочет — может оставаться. Большая часть разошлась, а пошло со мной человек 150. Люди были пожилые. Мы добрались, не помню, до какого села и там нашли штаб капитана Степанова. Там он вызвал меня и передал командование оставшимися частями фронта. Там была полнейшая путаница, были люди из 26 частей. Я составил бригаду, которую назвал Казанской, у меня образовалась бригада из трех полков. Я с бригадой шел, прикрывая всех остальных со стороны Волги. Все остальные войска были направлены несколько севернее — на Чистополь. Мы шли прямо на восток. Была переправа через Каму под сильным обстрелом, и мы пошли до Бугульминской дороги. Мы пошли в тыл Симбирскому отряду полковника Каппеля234 и оказались как бы в резерве. После этого капитан Степанов вызвал меня и объявил, что он должен уехать в Ново-Николаевск со штабом для расформирования. Командование было возложено на меня. Я получил приказ вступить под команду полковника Каппеля. Но тут получилось давление с левого фланга. До Бугульмы было около 200 верст, но, между прочим, полковник Каппель приехал и передал командование мне. Я запрашивал, как охраняется линия железной дороги. Она охранялась весьма неопределенными силами. Я пробовал часть войск перебросить в Бугульму. Я начал переброску и сообщил свое решение командующему фронтом чешскому генералу Чечику235. Защищать Нурлат было трудно. По приезде в Бугульму выяснилось, что войска красных с севера находятся только в 16 верстах. Поэтому мы вечером приехали, а утром прямо из вагонов вступили в бой, а остальные войска стали перевозить к Бугульме. Мы оказались совершенно изолированными. Был приказ по возможности Бугульму держать. Я ответил, что я не могу, и получил санкцию действовать в зависимости от обстоятельств, которые позволяли держать Бугульму до момента эвакуации. Когда в Бугульме стоял последний поезд, я сделал приказ об отходе. Мы отправились на восток, чтобы дать войскам передышку. Мы держались с 6 до 13 числа под Бугульмой. Когда мы перешли за реку Ик, где местность способствовала для оборонительной войны, приехал полковник Каппель. Я сдал командование войсками ему, а сам стал командовать Казанской бригадой. За это время он передал еще мне один полк, и у меня стало, таким образом, четыре полка. Правда, в каждом из них было самое большое по 400 штыков, а [самое] малое — 178. Так мы тянулись в районе реки Ик до последних чисел ноября месяца. Я сильно заболел, и в первых числах декабря мне было разрешено ехать лечиться в Уфу. Пока мы ехали, так красные войска, зашедшие в тыл, произвели взрыв моста и благополучно скрылись. Положение создалось очень плохое, потому что войск наших на фронте было очень много. Красных было около 24 000. Точно цифры я не помню, но приказ, который был найден на убитом командире, определял цифру 24 000. Наших было тысяч пять, считая с чешскими войсками. Я стал хлопотать об отводе моей бригады на пополнение и для отдыха. В Уфе я ничего добиться не мог, и я тогда попросил, чтобы меня эвакуировали в Омск, и отправился с докладом к Верховному Правителю адмиралу Колчаку. Мне лично свидания с ним добиться не удалось; добиться найти хотя бы начальника штаба генерала Лебедева236 также не удалось. Тогда я составил подобный доклад, отправился в штаб и просил хотя бы на одну минуту увидеть генерала Лебедева. Я прочел свой доклад, сказал, что прошу его рассмотреть и дать мне ответ через три дня. Я ему добавил, что если ничего определенного не будет сказано, то я вынужден буду застрелиться, потому что ехать обратно к людям и водить их за нос я не мог. Мне через четыре дня сказали, что дали распоряжение об отводе всего корпуса Каппеля в резерв и на формирование. Я поехал обратно на фронт, и в это время части Каппеля продвигались к Кургану. Моя бригада была выброшена в Челябинске и там пробыла до мая месяца. Бригада была переформирована в Казанскую стрелковую дивизию № 3 трехполкового состава в полный штат в восемь с половиной тысяч человек. Пополнения этого мы на факте не получили, и в половине мая месяца нас в не вполне законченном формировании выдвинули на фронт. Нам досталось направление Бугуруслана и досталась, откровенно говоря, крайне неблагоприятная обстановка: прямо из поездов приходилось вступать в бой, и в результате этого наши части были сильно растрепаны. Дальше мы стали идти на восток. К востоку от Уфы Колчак начал пускать колоннами по горным проходам; две дивизии были пущены вдоль железной дороги, а моя была пущена по горному дефиле несколько южнее. Связи со штабом никакой не было. Когда мы проходили, то получалось впечатление такое, что башкиры очень сочувственно к нам относились и оказывали очень много различного рода услуг. У меня явилась мысль воспользоваться этим настроением и воспользоваться, с другой стороны, местностью и перейти к более легкому способу — партизанскому. Я хотел во что бы то ни стало добиться того, чтобы так или иначе дать своим войскам возможность хотя немного отдохнуть, потому что люди измотались до последней степени. Партизанскими отрядами можно было задержать даже силы более крупные. Когда я снесся по телеграфу со штабом армии, получил разрешение, опять вновь с отрядом, набранным из состава своей дивизии, сделал несколько партизанских отрядов, которые дали возможность остальным частям несколько отдохнуть. Войска отходили спокойно под прикрытием этого маленького отряда. Потом меня вызвали в штаб армии. Я отправился с 35 человеками, потом приехал в Челябинск, где был штаб третьей армии. Там был генерал Сахаров237, который предложил мне продолжать формирование и дал назначение начальника партизанских отрядов третьей армии. Фактически у меня был только один отряд. Получилась картина такая, что этот отряд был выкинут вновь на фронт с указанием прорваться через фронт в тыл противнику. Были даны такие сведения из штаба. Я просил дать несколько дней, чтобы познакомиться с людьми, но мне дали категорический приказ выступать. Пулеметов не было, и с таким импровизированным отрядом я пошел на фронт. В 2 часа я принял отряд, а в 6 вступил в бой совершенно неожиданно с большой частью противника. В том месте, где по сведениям должен находиться штаб, ничего не было. Попытки искать прорыва в другом месте совершенно не увенчались успехом. Так мы проработали недели две, а наша армия не трогалась в наступление. Затем я опять получил приказание прорвать фронт между Кустанаем и Троицком. Там нас ждал генерал Сахаров. Я просил пулеметов, но мне их не дали. Проскочить мне не удалось. Я был удержан. Дошел до назначенного места и там стал ждать. Место для партизанских отрядов было очень неудачное: это была совершенно голая степь. Тем не менее, выполняя свою задачу, мы там оставались. По имевшимся сведениям получилась такая картина, что наша армия начинает отступать и находится за рекой Тобол — это верст около 500. У меня люди не имели зимнего обмундирования, и я потянулся в сторону нахождения южной армии, которая действовала под известным углом. Когда мы стали подходить туда, то выяснилось, что с ней произошло что-то неважное. Она оказалась распущенной по приказу Белова238. Часть ушла в Туркестан, а остальные на Амбасар. Там было много Оренбургских казаков, которые в количестве 70 присоединились к нам. В этот период третья армия перешла в наступление. Вначале прошли 100 верст. Я написал доклад, передал его в штаб и отправился в Омск, потому что у меня люди стали болеть тифом и больных было гораздо больше, чем здоровых.

Отряд я оставил на Ишиме, а сам поехал в Омск, дав отряду приказание двигаться по направлению к Омску. В Омске меня назначили в распоряжение генерала Вейцеховского239, который дал приказание формироваться в Омске. Пока формировались, получилась картина такая, что к Омску подходят красные войска. Я пока на этом остановлюсь и попрошу дать мне возможность обрисовать обстановку.

Вначале части Сибирские, Симбирские, Самарские и Казанские получили название народной армии, которая находилась под начальством Комуча в Самаре. Когда я встретился с Савинковым, он мне сказал, что сейчас правительство Комуча расходится с нашими положениями, но надо будет ему подчиняться, союз защиты родины и свободы расформирован, и Комучу подчинились все войска. Когда Комуч выехал в Уфу, то получились переговоры между Сибирским правительством и Уфимским. Я на этом совещании не присутствовал, о нем узнал позднее, и там было постановлено создать директорию. Я помню фамилию Авксентьева, генерала Болдырева (он стал правым). Сразу получились трения между членами Комуча и директорией в Омске. В силу этих трений нам ничего не присылали. Даже у каждых были свои денежные знаки. В дальнейших событиях я не принимал участия, но знал, что собрались представители из всех организаций и партий и решили, что так дело продолжаться не может, и решили обратиться к военной диктатуре по образу единоличной, и кандидатом был выдвинут адмирал Колчак. Я в Омске узнал, что директория распущена, члены Комуча успели скрыться, и стал править Колчак.

Когда мы приходили с последними войсками, вход красных войск в Омск был совершенно неожиданным. Новый начальник гарнизона в г. Омске полковник Карамышев был в совершенно беспомощном состоянии. Я приходил для ознакомления с обстановкой, и он был совершенно не в курсе дела. Получилась неразбериха. Часов в 11—12 я был в штабе, когда Карамышев начал писать боевой приказ по обороне города, и, дойдя до артиллерии, он не знал, где какие части артиллерии находятся. На этом я его оставил, пошел к своему отряду. От штаба была совершенно прямая улица, которая концом выходила на Иртыш. И вот в то время, когда я рассматривал лошадей, показалась цепь, и была стрельба вокруг Кадетского Корпуса. Из разговоров с Карамышевым я считал, что это 8-я Камская дивизия или, во всяком случае, выстрелы разведчиков. Мы не успели выехать, как были обстреляны. Оказывается, что для обороны города не было совершенно ничего подготовлено. Выйдя оттуда и пройдя верст 40, в следующем селе я нагнал Омские войска полковника Карамышева. Мне генералом Вейцеховским было приказано, ввиду невозможности возвратиться в Омск, двинуться на Мариинск. Мариинск тоже был сдан красным, и мы откатывались таким порядком постепенно до Оби. В Ново-Николаевске я встретил генерала Галкина240, который также формировал свой отряд. Потом не знаю, как и где мы соединились — мой отряд, отряд генерала Галкина и полковника Казагранди241. Мы решили выбрать дорогу севернее, пользуясь теми выгодами, что пойдем местностью, не тронутой большевистскими войсками. Так мы шли до Красноярска. Получилось известие, что Красноярск занят эсерами, там стоит генерал Зиневич, который разоружает войска Колчака и ведет переговоры с советскими войсками. Мы решили миновать Красноярск. Командовал этими тремя отрядами я. Я решил идти на север по Енисею и по Ангаре на восток. Цель такого движения была такая, чтобы избежать боев, пока выясняется обстановка. Стоять на месте мы не могли. Тут оказался отряд генерала Сухина с казаками. За ним мы угнаться не могли, потому что у него лошади были свежие, а у меня лошади шли из-под Уфы и очень утомились. Мы направились сначала по Енисею, а потом по Ангаре. Мы читали газеты, сообщавшие о том, что Иркутск взят. Баргузин взят. Якутск тоже взят. Все сводилось к тому, что левые с красными «ходят под ручку», и война кончена. Мы продолжали идти и дошли до реки Илима. Первым шел отряд генерала Казакова — это тот же Казагранди, который снял погоны. Я за ними гнаться не мог, потому что берег конский состав. Таким образом мы шли до Ильска. Там я получил записку с просьбой подождать, потому что Ильск занят красными войсками. Записка в общем была очень тревожного содержания. Оказывается, он проскочил. Я же находился на расстоянии 20 верст. Местность — глубокая впадина реки. Я пробовал послать разведку. Попутчики говорили, что отряд успел проскочить, а обоз остался и что красные и белые уже [не] воюют. Я знал, что до мирного соглашения было далеко, но определенно не знал, что там делается. В наступление идти было нельзя: может быть, на самом деле там было соглашение, но я не знал действительно положения вещей и какого мнения вообще придерживался тогда противник. Потом выход был — идти в тайгу. По дороге по карте надо было пройти верст 100. Из двух зол надо выбирать худшее: я решил идти через тайгу. Крестьяне говорили, что пройти никак нельзя. Я предлагал солдатам, что они могут выбирать любое: или идти, или оставаться. Но остаться никто не согласился, боясь за то, что они будут спущены в прорубь: так расправлялись красные с побежденными, как говорили крестьяне. Движение было очень трудное. Мы вышли на эту самую Куту. Селение было занято белыми. Когда мы пришли туда, то там каким-то образом оказались отряды Галкина и Казакова. Выясняется: они, прорвавшись через Ильск, пошли на Усть-Курт, нарвались на красные войска, пошли в другие деревни, и часть решилась сдаться, а другая осталась. Те, кто не сдался, находились в деревне Макеевское, куда мы пришли ночью. Утром я встретил отряд. Я сказал, что вплоть до полного выяснения обстановки я сдаваться не могу, обещать тоже ничего не могу. Если хотите, идите со мной. Не хотите — оставайтесь. Конечно, отряд, кроме одного человека, согласился идти со мной. Мы решили, что в 12 часов ночи будем выступать. По дороге к нам пристал некий Черноглазов, он был у меня комендантом штаба. За 10 минут до того времени он был у меня, заверял в любви и верности, а через 10 минут он возглавлял себя атаманом и решил сдаться. Со мной осталось больше 30 человек. Затем пошли переговоры с атаманом Орловым, переименовавшим себя в Громова. Он потребовал денег. Я тогда сдал деньги и печать, а сам с желающими хотел идти. Но куда идти? А Казаков и Галкин решили идти в Тунгузию, где они проведут лето, пока не выяснится обстановка. Я хотел идти на восток на реку Пиринга, которая была удобным местом для отдыха. Часов в 8 утра я получил от атамана Громова записку, что если я не желаю быть арестованным и дорожу своей головой, то должен уехать, потому что скоро приедут делегаты, и могут произойти осложнения. У меня было 330 человек людей и 6 женщин совершенно без продуктов. Я решил зайти в тайгу, подождать до вечера и потом разработать план. Встретил проводника, нашел дорожку на Подымакинское в 4—5 сутках ходьбы. Пойдя по этой дорожке, я наткнулся на отряды Галкина и Казагранди, которые ушли много раньше меня. Они сказали, что идут отсюда на север, а я сказал, что иду на восток, и указал им путь, т.е. на Подымакинское. В тайге мне пришлось проболтаться не 4—5 суток, а 9 суток, потому что проводники сбились с дороги. Продукты все вышли, пришлось пользоваться кониной. Кроме того не было корма, для лошадей. Потом вышли на зимовку, где нашли сена и сделали дневку, а потом решили двигаться дальше. Но вечером послышались выстрелы, которые пробили сруб. Когда я выскочил из сруба, выстрелы продолжались, но я никак не мог понять, откуда они доносились. Мне пришлось тут проявить военную хитрость: скомандовать как бы батальону, и стрелявшие ушли. Когда мы прошли, были следы сена и потом дорожка. Впереди шел дозор, который принес записки, прикрепленные на дереве. Одна была от Галкина, другая от Казакова. В записках было сказано, что сдались в плен красным партизанам, Советская власть теперь уже не то что в [19]18 году. Запискам приходилось мало доверять. Люди встали в тупик. Было очень приятно такую историю слышать, но люди опасались. Главное, не было никаких людей. Почему Галкин, Казагранди не могли сами сказать. А может быть, они писали записки под угрозой. Такие сомнения закрадывались нам в голову. У меня было 18 человек обессилевших совершенно, которых я послал в Подымакинское, и нас всех осталось только 12 человек. Мы опять дошли до сена, стали кормить лошадей. У нас были встречи с лыжниками, которые избегали нас и оставляли раза два мешки с хлебом. Мы совершенно не знали, кто они такие. Когда 18 человек ушли, раздался один ружейный выстрел. Потом тишина. Через некоторое время слышу разговор. Стоят два человека в папахах, на которых нацеплены красные ленты с надписями. Говорят, что они партизаны красные, делегаты. Они присланы спросить нас, желаем ли мы сдаваться. Смертная казнь в Советской России отменена. Я пригласил их к костру. Сидели там и остальные люди. Разговоры сошлись совершенно. От конины, которой я им предложил, они отказались. Мы послали одного человека на зимовку, он привез нам мешок с хлебом и рыбой и сказал, что он встретил там со стороны красных самое хорошее отношение. После этого известия я решил... Да, когда мы продолжали разговор, к нам подошли еще два человека. Их, таким образом, было четверо. Один тогда вскочил и закричал: «Не стреляй». Оказывается, цепь лыжников, которая их сопровождала, уже стала беспокоиться долгим отсутствием посланных делегатов и намеревалась перейти на нас в наступление. За ним приехал помощник начальника Ленского фронта тов. Трусов, с которым мы окончательно договорились. Он показал газету, что смертная казнь отменена. Он сказал, что все наше имущество, за исключением надетого на себя, составляет их военную добычу. Причем если есть двое часов, то одни оставят. Я тут проявил еще маленькую наивность, могут ли они оставить на мне георгиевский крест. Они ответили, что посмотрим. Нас повезли до Подымакинского, посадили в школу, оставили караул. Начался допрос, который был небольшой. Затем было отобрано все, и посадили в отдельную комнату.

Если разрешите — немного передохнуть.

Председатель. — Трибунал объявляет перерыв до 10 часов утра завтрашнего дня.

(Заседание закрыто в 1 час 25 мин. ночи.)

Заседание шестое (утром 18 июля)

Заседание открывается в 11 час. 18 мин. Председательствует Ульрих.

Председатель.— Заседание возобновляется. Продолжается допрос подсудимого Перхурова.

Подсудимый Перхуров, Вы вышли из Ярославля 17 июля, в Казань прибыли 2 сентября. Значит, в дороге находились 46 дн. Из этих 46 дней Вы действительно в дороге сколько были?

Перхуров. — 15 дней я отдыхал, а остальные провел в дороге.

— Отдыхали где — я же спрашиваю фамилии — в деревне или в городе?

— В деревне под Нижним Новгородом.

— Когда Вы пришли в Казань?

— Когда Казань была взята.

— Почему Вы не говорили, где Вы находились до Казани?

— Исключительно из опасности, что это может повлечь ответственность того лица, у которого мы находились.

— Но это опасение может быть и теперь?

— Я тогда попрошу суд не отвечать на этот вопрос.

— Вы по каким документам шли?

— Никаких документов на имя Перхурова не было. Были документы на имя Погодина.

— Теперь, явились в Казань, к кому Вы там пришли и какие документы предъявили?

— Я докладывал, что попал сначала в чешский штаб в деревне Караваеве. Там мне не доверяли, но явился один офицер, который служил вместе со мной на военной службе и который удостоверил мою личность. Потом меня узнал еще генерал-лейтенант Рычков243.

— Когда Вы пришли, он какую должность занимал?

— Он, кажется, был командующим войсками Казанского Военного Округа.

— А Степанов244?

— Капитан Степанов — командующий северной группой народной армии.

— Какие были взаимоотношения между другими группами войск?

— Поскольку я пробыл безвыходно в штабе несколько дней, я видал, что там бывал доктор Григорьев. Тем для разговоров было много, но впечатление в общем было такое, что доминирующим или главным лицом был Степанов, которому повиновался генерал Рычков. Все поручения давал штабу капитан Степанов. Войска чешские, которые входили в состав гарнизона г. Казани, они не подчинялись Степанову. Там были Швец и Муравиц. С одной стороны, они подчинялись Чечику, а с другой, могли подчиняться, могли и нет Степанову.

— Генерал Чечик был независим от Степанова?

— Да. Более подробно я сказать не могу, потому что потом я был выслан на Устье и был совершенно изолирован. Со мной был Березовский и Ивановский, и весь штаб состоял из одного человека. А потом прибыл другой. Тогда было двое.

— Что Вам известно об административной деятельности генерала Рычкова?

— Он распоряжался формированием частей, заведовал их снабжением. Короче, выполнял функции по формированию народной армии из тех районов, которые находились в распоряжении Степанова.

— Вам ничего не известно о тех бесчисленных арестах и расстрелах, которые производились в Казани по распоряжению Рычкова?

— Я о них вообще слышал, но по чьему распоряжению они производились, не знаю, и что это было по распоряжению Рычкова — утверждать не могу.

— Там был издан целый ряд приказов за подписью Рычкова, в которых говорилось, чтобы расстреливать коммунистов. Они были подписаны им как начальником гарнизона, А Вам ничего не известно о деятельности эсера Лебедева?

— Мне про него рассказывал Савинков, что он играл большую роль при Комуче. У них произошли очень большие столкновения, когда Лебедев требовал расстрела пленных коммунистов. Потом у них вообще происходило расхождение. Он ведь был чуть не сержантом французской армии. Во всяком случае, отношение к нему было крайне несочувственное.

— А об организации Лебедевым полевых судов Вам не известно?

— Нет.

— Лебедев — глава народной армии, член ЦК партии эсеров был в расхождении с Савинковым?

— Да, я слышал это, но с Савинковым я видался только урывками. Сам он как-то один раз пришел на участок Устье и потом виделся со мной на Каме.

— Цель приезда Савинкова в Казань?

— Для меня это была полная неожиданность. Я думал, что он пойман и уже кончил свое существование, но когда пришел в Караваево, то от чешских офицеров слышал я фамилию Савинкова. Какого Савинкова, — спрашиваю. Бориса Викторовича, — отвечают. Потом я встретился с Флегонтом Клепиковым, который постоянно неотлучно находился при нем, а он мне сказал, где находится Савинков.

— Он не рассказывал о причинах неудачи восстания в Рыбинске?

— Говорил.

— Какие?

— Две причины по его мнению. Одна причина, что кто-нибудь выдал или предупредил, потому что когда люди готовые шли на сборный пункт, то всюду были поставлены заставы. Потом Бредэ порядочно помешал. Он приехал в Москву, и там его расстреляли.

— Ну а потом Гоппера Вы не встретили?

— Я с Гоппером встретился позднее: и Масло и Гоппер оказались в Самаре. Затем я встретился с Дингоф-Деренталем, Березовским, Ивановским.

— А Сахарова не встретили?

— Он командовал на участке Арского поля, и полк получил название Арского. С Сахаровым я столкнулся по выходе из Казани. В Казани встретились почти все члены организаций «союза защиты родины и свободы».

— Савинков, Григорьев, Клепиков, Вы?

— Да.

— И Савинков Вам там объявил, что «союз защиты родины и свободы» ликвидируется?

— Да, это он сказал в первый же день во время рассказов о переживаниях.

— Когда Вы повернули от Красноярска на север, когда Вас обогнал отряд генерала Сухина?

— Во-первых, с места обогнал, затем когда мы вышли на Ангару. Где-то вскоре после отхода на Ангару он встретил сопротивление со стороны красных войск и вынужден был задержаться в своем движении. Он стал дожидаться нашего подхода, и, когда мы подошли, отряд красных ушел. У нас была мысль объединиться всем вместе.

Я подчинялся генералу Сухину дня два-три, потом он наддал ходу и ушел.

— Какая численность отряда Сухина?

— Он говорил, 1100 всадников.

— Тысяч до двух не было?

— Тысяч двух не было, на мой взгляд было полторы тысячи.

— Он обогнал и проскочил за Байкал?

— Он прорвался около Баргузина.

— Он как прошел, по льду?

— Да, по льду, потому что Баргузин находится немного южнее средины Байкала.

— Когда погнали долиной Илимы, Вы пошли по какой дороге?

— Я пошел не по дороге.

— На Илимск Вы пошли?

— Нет, свернули за 32 версты.

— В Игирму Вы приходили?

— Да.

— Это село?

— Большое село.

— Но ведь там нет дороги.

— Мы шли тайгой целиком по снегу. Крестьяне говорили, что нельзя пройти, а мы прошли.

— Вы пошли по тракту Усть-Курт — Илимск. Сколько было лошадей и саней?

— Было около 400 лошадей; сани были только под ранеными и больными, остальные ехали верхом.

— Это было в феврале?

— Да.

— Как же Вам удалось пройти тайгу: в это время обычно бывает много снегу, и не только на лошади, одному человеку идти трудно.

— У нас были проводники охотники, которые вели по зимовкам, и так мы и шли от зимовки до зимовки. Впереди шли три лошади в ряд, сани шли за ними. Для нас дорога была уже сравнительно хорошо утоптана. Но это не являлось большим затруднением, потому что тогда продовольствие у нас было.

— А на Лену Вы вышли?

— Только в качестве пленных.

— К северу или к югу?

— К северу.

— Сколько верст?

— Приблизительно 40—45 верст.

— Значит, в районе к западу от Илимска вы шли почти по дороге?

— Не только почти по дороге, а абсолютно по дороге.

— Как Вам удалось идти с Галкиным?

— Когда я вышел из Михеевского, увидал тропинку, плохо наезженную. Спросил, куда она ведет. В Подымакинское. У меня был план идти на Усть-Курт.

— Это на реке?

— Да, на реке. Главным образом мне надо было идти так, чтобы най-ти сена. Когда мы свернули по пробитой дорожке, углубились в тайгу, прошли верст 15 от Михеевского, там увидели лошадей и людей, кото-рые оказались отрядом Галкина. Встреча была совершенно неожиданная. Я вчера ввиду усталости забыл сказать, что делегаты сказали, что существует эсеровско-коммунистическое правительство и есть распоряжение из центра брать на работы из числа сдающихся белогвардейцев. Желающие могут отправиться совсем на родину, но только не раньше навигации. Приводили пример, что Казаков нанялся работать в качестве механика, а он действительно механик и слесарь, затем часть поступила на службу в казначейство и т.д. Я решил на этих условиях сдаться. Я предполагал, что если дело обстоит так, как в [19]18 году, то меня расстреляют, а если нет, то я буду работать, и весь вопрос исчерпан. Между прочим, это действительно подтверждалось. Когда в Подымакинское пришли, то оказывалось, что часть людей Казакова была отправлена, а часть осталась у крестьян на работе. Это было подтверждением того, что говорили делегаты. Но когда нас потом привели, то отношение с корректного сразу изменилось, и нас держали под большим конвоем. Причина эта впоследствии с большим трудом выяснилась. Льготы нас не касались, и мы были на особом положении. Причина была в том, что Сухин прибег к военной хитрости. Он стал распространять слухи, что вот сзади идет отряд Перхурова, который является виновником всех убытков и всего, что тогда происходило в тех краях. Короче говоря, под влиянием этих слухов, которые распускал генерал Сухин, моим отрядом заинтересовалось население, я им представлялся «извергом рода человеческого», а отряд мой — как собрание демонов. Когда к нам пришли делегаты, то к нам, для того чтобы нас взять в плен, было прислано 250 человек, потом отряд человек в 300, потом еще 300 и в общем брать нас пришло человек 800—900. Когда они узнали, что нас всего только 30 человек, то получилось разочарование, но от этого отказаться они не хотели. Нас держали под усиленным конвоем. Было сказано, что нас отправят всех в Иркутск, а перед этим в Усть-Кут.

Председатель.— Может быть, мы дадим подсудимому возможность рассказать все вплоть до Екатеринбурга? Со стороны обвинения ничего не имеется?

Обвинитель. — Я ничего не имею.

Председатель. — Продолжайте.

Перхуров. — Рабочие требовали немедленного расстрела офицеров и казаков. Крестьяне были против. Произошел обмен мнений, и мнение крестьян восторжествовало. Там никто не был расстрелян, за исключением Черноглазова и его помощника. По дороге он сделал такие вещи, о которых я не знал. Они были расстреляны. Затем мне было сказано, что наш отряд будет отправлен в Иркутск: там местная власть распределит кого куда. Продолжали говорить об отмене смертной казни. В Подымакинском был большой конвой. Мы сидели вместе. Жители распределились по отношениям к нам на две части: одни относились сочувственно, другие враждебно. На второй или третий день ворвались двое, спросили, где генерал. Я встал. Меня ударили прикладом по зубам. Зубы вышибли. Вот эти зубы теперь уже вставлены на советский счет. Потом ударили прикладом же по голове. Я упал без чувства. Но главное — у нас отобрали все. Я писал заявление о том, чтобы хотя немного дали самого необходимого. Приходилось остатки распродавать на продовольствие. У нас и то, что было, отобрали и выдали рванье, говоря, что вам предстоит большая дорога, и тогда вас придется одевать. Но когда дело дошло до отправки, то тем не менее отправляли в том же самом рванье. Я, например, пошел в брюках, рейтузах, нижней рубашке и полушубке. У нас были два обыска. Сочувственно относившееся население просило передать некоторые вещи спрятать, а потом они возвращали, а при втором обыске отобрали уже все, потому что обыск был неожиданный. Потом нас повели вместо обещанных подвод пешком. Мы пришли в Усть-Кут. Туда приехали крестьяне из Михеевского, которые подтвердили, что мой отряд населению никакого вреда не принес и что они претензий никаких не имеют. Я был вызван из помещения. Собралась большая толпа, рассматривала меня, как дикого зверя. Но перелом был в лучшую сторону, и я не подвергся никаким эксцессам. Нам было дано продовольствие на 10 дней, но через пять дней этого продовольствия уже не было. Нам давали по фунту белого хлеба и по куску рыбы, потом по полфунту черного хлеба, а потом сказали, что и этого не будет, потому что и на это денег нет. И приходилось побираться чуть не подаянием. Переходы были до 60 верст, а обыкновенные 30—40 верст. Затем, не доходя Иркутска, я заболел тифом. В бессознательном состоянии я был привезен в Иркутск. Очнулся только в лазарете: оказалось, я перенес сыпной тиф. Я не вставал с постели. Женщина-врач, которая заведовала лазаретом, сказала, что она меня назначает на выписку. Я взмолился. Она сказала, что есть распоряжение держать только десять дней. Действительно, потом дня через три пришли два мадьяра с винтовками. Через час мы шли уже по улице Иркутска пешком. Приходилось идти от крыльца до крыльца, чтобы остановиться передохнуть и не упасть, не свалиться окончательно. Мы пришли в лагерь часов около трех ночи. От края города до этого военного городка мадьярам удалось еще провезти по ж.д. Там нас временно поместили на гауптвахту. Наутро никто совершенно подняться не мог. Пришел доктор, который назначил немедленно отправить меня в госпиталь, а остальных, как говорил он, возьмут через день. После тифа, когда аппетит развивается страшный, я был на арестантском пайке. Подняться без посторонней помощи я, истощавший и обесиленный продолжительной болезнью, не мог. Так дотянулось до 14 мая. Нас собрали тысячи полторы человек и повезли. У меня были отобраны документы, в которых была выписка из послужного списка, в которой между прочим было упомянуто и о Ярославле. Я нисколько не сомневался относительно того, что они отлично знают, что я из себя представляю.

— Кому Вы отдали документы?

— В Подымакинском вместе с оружием комиссии, которая нас обирала.

— Эти документы в Иркутск попали?

— Да, я их не видал, но знаю.

Татаринцев. — Сколько было в лагере человек?

— 1500—1800.

— Главным образом офицеры?

— Да, офицеры.

Председатель. — Продолжайте.

— Нас повезли в глубь Сибири, на поезде. Нас было человек 300. Довезли до Челябинска и там посадили в Концентрационный Лагерь. Потом перевели в Миасский Лагерь, где мы пробыли до ноября месяца. Потом опять в Челябинский и оттуда стали назначать на работу. Взяли много, осталось без работы очень немного. Затем в конце декабря меня вызвал комендант лагеря, который задал вопрос, могу ли я преподавать тактику и топографию на курсах командного состава. Я ответил утвердительно. Потом спросил специалистов по пулеметному делу, и я назвал еще двоих. Нас назначили в распоряжение комбрига 69. Там было найдено помещение при школе. Был конвой, без которого мы не могли никуда уходить. Мне был поручен цикл лекций по топографии, пересмотр плана школы и работа в штабе. Отношения здесь были настолько хорошие, что, кроме благодарности, я ничего не могу сказать. Потом нас стали требовать в Екатеринбург, и комбриг протестовал против этого, стал хлопотать, но его хлопоты не увенчались успехом.

— Как фамилия комбрига?

— Студеникин. Он сказал, что нас требуют. В конце января, кажется, была прислана амнистия от 5-ой армии, за которой мы числились. Вечером записки были розданы, потом отобраны и направлены в Екатеринбург. Потом направили и нас. Гражданин Студеникин сказал, что нас там не будут никуда сажать. Но там посадили нас в подвал. Там мы просидели три дня, на четвертый день нас вызвали, выдали удостоверения и освободили. Нас командировали в 36 полк запасной. Наконец, приехал гражданин Студеникин, который попросил взять нас на несколько дней в Челябинск, для того чтобы сдать дела и незаконченную работу. Мы поехали в Челябинск в качестве совершенно свободных лиц в том же вагоне, где он сам. Там нас взяли под конвой и отправили в штаб ПРИУРВО. Меня зачислили в резерв штаба и мне была поручена работа по составлению инструкции по ведению войсковой разведки и контрразведки. Работу эту я выполнил.

— Кто Вам давал задания?

— Это командующий войсками давал.

— Пока на этом и остановимся. Объявляю перерыв на 5 минут.

Председатель. — Заседание возобновляется.

Татаринцев. — Скажите, Вы где прошли к Казани?

Перхуров. — Около Караваева.

— Как одеты?

— В красной рубахе...

— В гражданской одежде?

— Да.

— Как же Вы прошли?

— Да там никого не было. Там был Семиозерный монастырь. Мы пришли на дорогу к Караваеву, где был штаб чехов. В Семиозерном были красные. Так что нас просто случайность нас вывела на эту дорожку.

— В районе Кустаная, Вы говорите, действовали партизанские отряды?

— Между Кустанаем и Троицком.

— Вы делали нападение на ж.д.?

— Нападений не делали, потому что поезда не ходили, но линия была наша.

— Где Вы сдались в плен, в Сибири, у Вас отобрали деньги. — Какие деньги?

— Колчаковские, Романовские и облигации с купонами.

— Советских денег не было?

— Нет, не было.

Председатель. — Когда Вы были в штабе ПРИУРВО, Вы от кого получали задания — от командующего войсками Мрачковского245?

— Да, от Мрачковского. Потом я выполнял работу и других отделов.

Обвинитель. — Вы сколько времени потратили на переход до Нижегородской губернии?

— В первых числах августа прибыл, насколько помню. Пробыл две недели или около двух недель.

— Значит, числа до 15?

— 15 мы выходили оттуда.

— 10 дней Вы путешествовали отсюда до Нижнего Новгорода. В каком это уезде?

— В Нижегородском.

— А когда Вы узнали, что Казань занята союзными чехословаками?

— Мы узнали, что Казань занята белогвардейскими частями вообще-то в Нижнем Новгороде, когда Березовский пошел в город, а мы сидели в кустах. А потом, постепенно приближаясь к Казани, мы узнали, что там чехи.

— Как объяснить это маленькое противоречие, что Вы говорите, о Казани узнали в Нижнем Новгороде, а Казань была занята 6 числа?

— Я не знаю, может быть, точно чисел и не помню.

— Вы в Казани слышали о каком-либо восстании рабочих?

— Да.

— Когда оно было?

— Оно было чуть не в тот день, когда мы пришли. Я видел, как везли Клепикова, который был ранен на пороховом заводе.

— Вы не приняли участие в подавлении?

— Я пришел слишком поздно.

— Вы говорите, что когда сдались в плен, то отдали и свои документы.

— Да.

— Вы заявили, что отсюда из Ярославля вышли только с одним паспортом на имя Александра Алексеевича Погодина.

— Совершенно правильно. Послужной список был составлен Савинковым в штабе Каппеля значительно позже после отступления из Казани.

— А в Казани как Вы могли жить?

— Мою личность могла удостоверить целая уйма лиц, хотя бы даже и сам Савинков.

— Когда Вас спрашивали в особом отделе трудовой армии, тогда о Ярославском восстании Вы скромно умолчали.

— К сожалению или к счастью, они не допрашивали, написали повестку, получили документы и отправили.

— Я прошу это занести в протокол. А Студеникин не допрашивал, кто Вы такой?

— Насколько помнится, разговор между нами был тогда такой: Вы Перхуров? Я. Вы генерал-майор? Да. Вы можете читать тактику и топографию? Могу. А в дальнейшем разговоре меня не спрашивали. Я думал, если меня спросят, я скажу.

— Командующий Приуральским Военным Округом был Мрачковский?

— Да.

— А Вы с ним виделись?

— Да. Он интересовался относительно тех боев, в которых я принимал участие, и потом велся разговор относительно той работы, которая мне была поручена. Виделся потом я с ним при аресте, но тогда разговор был другой.

Защитник. — Из эпизода Ярославского восстания мне хотелось бы получить некоторые ответы.

Вами издавались приказы об организации суда, управы. Вы сами лично смотрели на это как на постоянное или временное?

— Конечно, как на временное, чтобы только установить порядок.

— Вы слышали, что на фронте Ярославском был профессор Ключников?

— Слышал, да.

— Вы не встречались с ним в армии Колчака?

Я с ним встретился в Омске. Он приходил в штаб, но я, короче говоря, не узнал его, и он меня также. Так что встреча произошла с некоторой заминкой.

— Вы имя его не помните?

— Нет, не помню.

— А если я напомню — Юрий Вениаминович Ключников?

— Не помню.

— Штаб, который помещался в Государственном Банке, был обстрелян красными?

— Пули залетали.

— Скажите, весь центральный район города подвергся обстрелу?

— Да, конечно. Только в районе Государственного банка обстрел был несколько слабее.

— Когда Вы сдавались, не было ли Вам сказано об амнистии?

— Нет, мне тогда этого сказано не было, а только была показана местная газета, сообщающая, что смертная казнь отменена.

— Правильно ли я понимаю Вас, что Вы сдерживали отступление от Казани?

— Да.

— Когда была сдача, Вы шли тоже последним?

— Между 17—18 марта 1920 года.

— В Челябинске когда начали работать?

— В конце декабря [19]20 года или в начале января [19]21.

— В июне [19]21 года Вы где были, в Концентрационном Лагере?

— Да, копал ямы, занимался погрузкой и разгрузкой вагонов.

— Значит, июнь месяц Вы работали в качестве военнопленного?

— Да, в Челябинске на железной дороге.

— Ваше звание было известно?

— Да.

— Польская война застает Вас в период этой работы?

— Да. Нами была получена газета с воззванием Брусилова246, который звал все офицерство встать на борьбу с польской шляхтой. Нами этот вопрос обсуждался в плоскости, как на него реагировать.

Мы решили, что, раз мы нужны, надо идти на защиту русской территории. Об этом была составлена телеграмма, собраны были деньги, и она была передана через коменданта лагеря. Это было отпечатано в газетах, и копии этих документов должны сохраниться в Челябинске. В телеграмме говорилось: «Мы — офицеры, солдаты и граждане готовы защищать русскую землю» и т.д.

— Значит, в делах Челябинского Концлагеря след такой телеграммы должен сохраниться?

— Да.

— Кто был комендантом?

— Не помню: они довольно часто менялись.

— Это было какого числа?

— Не помню. Когда воззвание было. Кажется, в июле месяце. В первых числах июля, вероятно.

— Разрешите мне по этому поводу сделать заявление.

Если суд верит показаниям Перхурова, то я должен сказать, что у меня есть декрет за подписями Ульянова, Троцкого и Курского, который говорит, что все офицеры армии Колчака, которые помогли бы в борьбе с польской шляхтой, освобождаются от наказания за все деяния, совершенные ранее. Это дает мне огромный аргумент защитительный. Истребование таких документов является для меня необходимостью: это может повернуть или направить решение Верховного Трибунала в совершенно другую сторону, чем оно может пойти без этого. Если Верховный Трибунал доверяет так Перхурову без истребования документов, тогда еще лучше.

Обвинитель.— Я думаю, что это ходатайство надо категорически отклонить: Перхуров оказал содействие, но не нам. Даже если бы предположить, что он подал соответствующее заявление, даже если бы он направился на польский фронт, то еще неизвестно, чем бы кончился его поход там. Как раз его вдохновитель в этот момент составлял армию Булак-Балаховича247 и вместе с польским правительством вел борьбу против Советской России. Даже если бы это было и так, все равно Перхуровым совершен ряд тяжелых преступлений — я имею в виду Екатеринбургское преступление — и потом преступление в Ярославле таково, что ему нет прощения в Советской России.

Защитник. — Когда я возбуждал ходатайство перед Верховным Трибуналом, я ссылался на факт. Если все это было действительно так, как говорит подсудимый, то не знаю, почему для Перхурова не могут быть сделаны те исключения, которые полагаются по закону Советской Республики. Обвинитель говорит, что если бы даже Перхуров подал заявление, то все равно Советская Россия ему не доверила бы и до места войны, до фронта, не допустила бы. Это не является ответом по существу: мы знаем очень многих белых генералов, мы знаем Слащевых248 и многих других, которые работали и принесли пользу Советской России. Если такие факты были, то они дают основание распространить ту милость, те льготы и на подсудимого Перхурова и доказывают политическую целесообразность того акта, который был издан за подписью таких авторитетных лиц. Для меня очень важно знать, было ли такое ходатайство Перхуровым возбуждено. Если было в действительности, то все основания для применения к нему льгот этого декрета здесь налицо. Здесь обвинитель говорит, что за ним есть еще тяжкое преступление Екатеринбургское, но мы этого еще не касались. Для меня очевидно, что весь период от Ярославля до Сибири, на основании этого факта, вырывает целую полосу его жизни. Установлением факта подачи заявления Перхуровым о желании вступить в ряды армии для борьбы против польской шляхты совершенно меняется вся картина. Я говорю только в плоскости факта и говорю, что применение декрета, изданного Лениным, Троцким и Курским249, имеет все точки соприкосновения. В искренности и правдивости слов Перхурова я не сомневаюсь только потому, что и весь его рассказ не внушает никакого сомнения.

Председатель. — Объявляю перерыв на 15 минут.

Председатель. — Заседание возобновляется. По поводу заявления защитника тов. Коммодова, Трибунал вынес следующее определение (оглашает).

Защитник. — Я буду просить сделать постановление редакции местной газеты достать №№ газет с воззванием Брусилова.

Председатель. — Защитник снова коснулся вопроса о приказах Перхурова в Ярославле. Мы полагали, что вопрос этот исчерпан.

Защитник. — Я вообще не задавал вопросов о Ярославском восстании.

Председатель. — Но раз это так, то надо сказать, что постановление полковника Перхурова разбивается на три части: первые пункты до 8-го являются окончательными, а 9 и 12 являются временными. Следовательно, остальные пункты не являются временными, и он в них касается уничтожения всех декретов и распоряжений Советской власти, как в центре, так и на местах, ряд постановлений и временного правительства о земельных комитетах, о губернских и уездных комиссарах и одним из пунктов — восьмым восстанавливается судебная власть до февраля месяца, вводится прокурорский надзор. Поэтому я считал нужным сделать это заявление.

Защитник. — Разрешите мне обратить внимание на 112 страницу «Красной Книги», обратить внимание на несколько строк. Именно на слова о закреплении земли в собственность за крестьянством я обращаю внимание. Перхуров подчинялся «союзу защиты родины и свободы» и действовал от имени этой организации. Там говорится очень ярко и об Учредительном Собрании.

Председатель. — В воззваниях и приказах Перхурова нет ни одного конкретного указания относительно созыва Учредительного Собрания. Единственные указания — это устные заявления самого Перхурова.

— Я хочу обратить внимание на воззвание, помещенное на 75 странице.

— Подсудимый Перхуров говорит, что он его не подписывал, и это есть плод полковника Сахарова.

— Здесь имеется подпись — «союз защиты родины и свободы», и это является материалом, который дает мне возможность ссылаться на Ваши последние слова.

Председатель. — (Оглашает воззвание.) Воззвание это Вам было известно?

Перхуров. — Да, я его читал. Это было перед отъездом моим в Ярославль. Оно составлялось Григорьевым и Савинковым.

— Вы указываете, что это воззвание Вам было известно?

— Толком я не помню, но по отдельным выдержкам мне оно теперь вспоминается.

— Если вопрос стоит так, что я считаю нужным воззвание огласить.

Обвинитель.— Это было перед тем, как Сахаров отправлялся в Муром для организации восстания, Вы в Ярославле и Савинков в Рыбинск?

— Так.

— И, значит, было решено обратиться с подобным воззванием к населению. Сахаров издал там, а Вы здесь?

— Нет. Дело заключается в том, что это должно [было] быть отпечатано в Московской типографии, а мои приказы в местной.

— В какой, в земской?

— Не сумею сказать. Я не знал, когда оно будет отпечатано. Очевидно, оно было напечатано после моего отъезда в Ярославль. Копии с него у меня не было, и издать я не мог, а издал здесь только то, что было подготовлено гражданским управлением.

— Но Савинков был накануне в Ярославле.

— Да.

— Как же это он Вам не привез от «союза защиты родины и свободы» таких документов. А Вы проектов своих основных законов ему не показывали?

— Когда он приехал, я был занят своими делами и встретился с ним перед отходом поезда. Я уже говорил, что эти правила являлись для меня только проектом, который не мог служить вечным законом. Тем более, что впереди было стремление к Учредительному Собранию и диктовать ему мы не могли. Учредительное Собрание было исходным пунктом для меня.

— Ну, конечно. Это идеал всех контрреволюционеров.

Председатель. — «В Красной Книге ВЧК» имеется обращение, подписанное Григорьевым, под заглавием «От уполномоченного временного национального правительства». Вам оно известно?

— Я его не помню. Когда перед отъездом моим Сахаров мне говорил о воззваниях, я ему сказал, что сейчас этим мне заниматься некогда. Он сказал, что это имеет довольно большое воспитательное значение. Этих воззваний было несколько. Некоторые из них были уже готовы и отпечатаны, и я не знаю, почему Савинков мне их не прислал.

— Вы знали, что Григорьев имеет право обращаться как представитель временного национального правительства?

— Было у нас предложение, что в каждом районе, каждый из посланных имеет право временно распоряжаться устройством порядка по договору с местным гражданским управлением с тем, что если после окажется что-нибудь несоответствующим, то все собираются вместе и вырабатывают более приемлемые формы.

— Нет, Вы на вопрос отвечайте: имел ли право Григорьев выдавать себя за представителя национального правительства?

— Я такого названия не помню. Насколько мне помнится, такое название не фигурировало.

— Мы переходим к Екатеринбургскому периоду. Вы, может быть, расскажете историю знакомства с Голованенко, Казанцевым и др.?

— С Голованенко я был знаком с момента отступления из-под Омска. Он командовал полком в корпусе Каппеля, и с остатками своего полка он примкнул ко мне. Вернее, примкнул полковник Багрецов, у которого командиром был Голованенко. Багрецов и Голованенко был в числе 18 человек, которых отправили в Подымакинское. В Иркутском Лагере Багрецов заболел тифом после меня, так что, когда меня отправили в Челябинск, Багрецов остался, а Голованенко поехал со мной. Мы сидели вместе в Челябинске, и когда нас расформировали в Миасс, то опять были вместе назначены Голованенко, я и брат. Из Миасского лагеря нас отправили, а Голованенко был там оставлен. Он прибыл в Челябинск много позднее, когда меня взяли в 69 бригаду. Голованенко был назначен преподавателем тактики в школу в Колчедан. Так тянулось дело до мая месяца. В мае месяце, в первых числах, когда я занимался в штабе, приехал Голованенко, встретился со мной очень радостно, с удовольствием мне сообщил, что он работает казначеем на курсах и приехал по делам. Я ему предложил зайти ко мне переночевать, предупредив, что я никаких удобств дать ему не могу. Голованенко вечером ко мне пришел. Первый вопрос в наших разговорах был это относительно материального положения. За время пребывания в Екатеринбурге я находился в крайне тяжелых материальных условиях. В 36 полку я получал известный приварок, фунт хлеба, красноармейский паек, но когда попал в число сотрудников штаба, то паек был сокращен и выразился в форме «девяти фунтов муки на полмесяца», я не считаю соль, спички. После тифа, при условии, что в дороге приходилось быть по нескольку суток голодному совершенно, я подыскал себе кроме штаба еще работу в Статбюро и в Уральском Геодезическом Управлении. Работая тут, я получить не мог, так как те выдачи, которые были обещаны за работу, задерживались, и я получить не мог. Жалованье я получал 5600 рублей в месяц, а фунт хлеба был до 1500 рублей. Повторяю, что после тифа испытал голод невероятный. Когда был разговор с Голованенко, я предложил только один самовар, без чаю, без сахару, без хлеба. И я занял у него же 1500 рублей, чтобы купить молока и побелить эту воду. Положение между прочим стало обостряться. На всех стенках висели воззвания, в которых говорилось об эсерах, о Ярославском восстании. Упоминалась моя фамилия. Я чувствовал полную беспомощность. Мне говорили: «Молчите». Но как по заказу, меня никто совершенно не спрашивал. Мне один из сотрудников сказал, что где-то он видел подпись или мое имя Перхуров в скобках Ярославский. Тут были амнистии. Являлись сомнения: может быть, этот вопрос заглох. Это обстоятельство в связи с голодом побудило меня к тому, что я решался бежать как угодно и куда угодно, чтобы только найти возможность прокормиться и выйти из создавшегося положения. Был вопрос в том, как и куда бежать. Здоровье мне этого не позволяло. Я высказал мысль такую, что бежать на юг. Материальное положение мое было таково, что, кроме шинели и трех смен белья, у меня ничего не было. Денег и продуктов и вообще припасов никаких не было. С одной стороны, я чувствовал безвыходность положения, а с другой, и избавиться от него нельзя: бежать невозможно. Подвигаясь на юг, я достигал две цели: во-первых, знакомые места — я там жил и служил, а потом и климатические условия были лучше, чем в Екатеринбургском районе. Цель такая мне рисовалась: забраться в глухое место и там пристроиться в качестве работника, потому что в смысле земледелья я умею кое-что делать. Положение было такое, что отсюда надо было бежать, и Голованенко говорил, нельзя ли будет пристроить в Колчедан. Он говорил, что лично он устроился очень хорошо, затем предложил и мне, не желаю ли я попасть на должность преподавателя тактики, так как там паек лучше. Я на это согласился, но он говорит, надо подождать начальника курсов, когда тот вернется. Это приблизительно дней 10. Я сказал, что такой долгий срок я ждать не могу, потому что и брат торопит, и стали ходить слухи, что скоро все офицеры будут сняты с работы и опять посажены в концентрационный лагерь. На это Голованенко сказал мне, что если вздумаю я бежать, то можно будет устроиться в Колчедан. Между прочим, он упомянул, что там скрываются в лесах какие-то люди. Крестьяне говорят о каком-то «кустарном батальоне». Я ему опять сказал, что ждать такой срок не могу. Он обещал узнать все и прислать мне ответ. Он уехал и, между прочим, оставил мне письмо на имя Бурова. В Колчедане было много офицеров, и он просил передать Бурову письмо, адресованное от Богаевского. Буров служил в Губтрамоте. Письмо я взял и, возвращаясь из штаба, зашел в Губтрамот и передал Бурову письмо. После того приехал какой-то крестьянин, который сказал, что привез поклон от Василья Родионовича и передает, что он туда меня в гости ждет. Я понял, что Голованенко нашел возможность меня там пристроить. В это время у меня брат сидел. Крестьянин назвался Казанцевым. Когда он уходил, то шепнул, что «я могу сказать кой-какие подробности». Мы пошли по улице, и он начал рассказывать, что Голованенко говорил относительно того, что пристроиться можно. В лесу скрывается второй год «кустарный батальон». Я стал просто интересоваться, что это за «батальон», откуда он мог собраться. Он ответил: «а кто их знает; говорят есть человек, который держит с ними связь по фамилии Калинин. Когда мы выходили из калитки, то на улице был Буров и входил ко мне. Я попросил Бурова пройти и подождать, пока я пройду по улице с Казанцевым. Последний говорил, что слухи носятся, будто здесь появилась банда, которая приобретает массовый характер, и спрашивал, не слышал ли я чего-либо по этому поводу. Он говорил, что здесь в Екатеринбурге имеется штаб. Затем вопрос коснулся того, что он сказал, что если в Екатеринбурге нет, то есть в Ижевском заводе. Я спросил, на кого же они рассчитывают. Он ничего положительного не ответил. А потом он спросил меня, где бы найти Бурова, которому прислал письмо Богаевский. Мы вернулись обратно, я ему сказал, что Буров у меня. Казанцев передал ему письмо, в котором были деньги. Затем Буров стал расспрашивать Казанцева относительно Богаевского. И здесь я Казанцеву высказал определенное мнение, что никакого восстания быть не может, что эти банды — разбойничьи банды, но не как массовое движение, с которым можно считаться. Я ему сказал, что лично по-своему считаю, что сейчас ни о каких восстаниях речи быть не может. После этого Казанцев пошел и сказал, что ему надо идти по своим делам, и упомянул, что, между прочим, пойдет к архиерею. Мы расстались с Казанцевым. Буров пошел к себе. Брат остался. Мы с братом поговорили и решили ехать в Колчедан. Но дальше брат думал ехать на восток, куда уехала его семья, а я думал отправиться на юг. Между прочим, в разговоре с неким Файзулиным, который хотел бежать со мной вместе, мы долго об этом говорили. Кажется, на второй день я возвращался откуда-то и встретил Казанцева на улице. Казанцев сказал, что он заходил ко мне, и сообщил, что завтра он уезжает. Я прошел с ним несколько шагов и советовался, как с ним ехать. Он согласился взять часть моих вещей. Брата я попросил снести часть вещей, и затем брат на следующее утро зашел ко мне, сказал, что вещи занес, и побежал на службу, а я к себе. По окончании службы я зашел по тому адресу, который мне был указан Казанцевым, к некоему Бодунову. Относительно продовольствия у нас зашел разговор, он сказал, что, может быть, раздобудет что-нибудь и оставит на квартире. На следующий день после занятий я зашел к Бодунову. Он меня спрашивает: «А Вы не из дома ли 69?» Я смутился, удивился тому, откуда он мог меня знать, и сказал, что нет. Тогда он говорит: там генерал один есть, так Казанцев говорил, что он очень нуждается. Я хотел ему предложить денег. Тогда я ему сказал, что я и есть тот самый генерал. Он спросил, чем мне может служить, предложил денег; от денег я отказался и сказал, что если что может сделать насчет одежды и продуктов, тогда с удовольствием. Насчет продуктов и одежды, сколько угодно, — был его ответ. Я сказал, что я собираюсь ехать в Колчедан. Он сказал: там можете в Колчедане у меня остановиться. Я стал расспрашивать, какие условия жизни в Колчедане. Я на эту тему с ним довольно долго поговорил и сказал ему, что если он будет брать билеты, то пусть возьмет три билета: для меня, брата и Файзулина. Я ему предлагал денег, но он не взял. Я просил его купить биле- ты только потому, что во время занятий мне этого сделать было нельзя. Я встретился с Буровым. Мы сели на лавочку, стали разговаривать. Я ему говорил, что собрался убежать из Екатеринбурга. Затем пошел разговор относительно слухов об аресте офицеров и о восстании. Я ему опять говорил, что теперь никакое восстание невозможно и с моральной и с материальной точки зрения. Я сознавал тут полную нелепость ухода и полную невозможность оставаться. На этом мы расстались. В этот вечер я получил хлеб из штаба и кое-какие продукты из Геодезического Управления, откуда я брал работу.

Часа в 2 ночи к нам в квартиру постучали. Я вышел к двери, чтобы предостеречь стучавшихся от собаки, которая находилась в передней и была очень злая. Вошло несколько человек. Спросили у мужчин документы. Потом документы всем возвратили, у одного меня взяли и предложили идти с ними. Я хотел было взять подушку, полотенце, но они сказали: «Не стоит, это пустячное дело». А куда — я спросил. Они сказали — в Губрозыск. На улице стояла пролетка, и когда мы поехали мимо Губрозыска, то я понял, что везут меня в Губчека. Я был глубоко уверен, что везут меня по поводу Ярославского восстания. Я думал, что наконец-то дело выяснится и будет или то, или другое. Меня ввели в комнату, хорошо убранную, с письменным столом, освещенную электричеством. Один из них обратился ко мне с заявлением такого рода: «Генерал, Ваши карты биты. Куда Вы собирались завтра ехать?» Я рассказываю им о Колчедане. Тогда мне начинают говорить, что я являюсь главарем готовящегося восстания в Колчедане; упоминают фамилии Бурова, Казанцева, Богаевского. Я ответил, что их я знаю. В это время пришел командующий войсками Мрачковский. Допрос продолжался очень долго, причем, откровенно говоря, я растерялся, я не отдавал себе отчета, что я говорю. Мне говорили, что, если не будешь сознаваться, мы сдерем шкуру. Ставили мне обвинение то, что якобы я являюсь главарем шайки. Кончилось дело тем, что меня повалили на пол и начали избиение шомполами. Я говорю одно, что ничего показать не могу. Были пущены и каблуки в ход. Эта история повторилась три раза и продолжалась до рассвета. Следователем была пущена в голову чернильница, но, к счастью, не попала. Затем меня отвели в комнату. На следующий день у меня было все окровавлено. Ничего есть мне не дали. Потом при каждом допросе опять повторялись избиение шомполами и жгутами с проволокой. Я провел там 16 дней. За это время мне было восемь допросов и из них шесть с избиениями, причем каждое в два-три приема.

— Фамилии тех лиц, которые били, Вы знаете?

— Разрешите мне потом сказать.

— Нет, в зависимости от этого я должен Вам разрешать говорить дальше.

— Мрачковский был.

— Одним словом, Вы ни одной фамилии не можете сказать?

— Нет, я могу сказать.

— Говорите.

— Тунгузков был, кажется, заместитель председателя. Вот две [фамилии], которые я точно знаю, и затем следователь с бородкой в пенсне, и затем Храмцов, который заступался за меня и избавил от тяжелого избиения.

С Буровым мне дана была очная ставка. Мне было вменено в вину, что я возглавляю 230 человек. Привели Бурова, и на очной ставке выяснилось. В конце допроса спросили, был ли я в Ярославле. С этого времени избиения прекратились и меня отправили в тюрьму. Там нас было шесть человек в камере № 4. Когда я туда попал, то у меня, естественно, был вопрос, в чем же дело? Я их спрашиваю, что у Вас было? Они в один голос ответили, что ничего совершенно не было. Я лично продолжал не понимать, из чего весь «сыр-бор загорелся». Затем стали прибывать постепенно люди по моему делу. Затем опять я сидел в Губчека в темном подвале. Меня насчет Екатеринбургской истории больше не допрашивали, а дали бумагу и заставили писать показание о Ярославском восстании. Показание взяли и отправили в тюрьму. Там я досидел до 10 августа. Я спросил относительно того, как обстоит дело, и кто-то получил сведения, что Трибунал меня судить отказался за недостатком материала. В тюрьме у меня развилась цинга в полной мере. В больнице я пробыл только один день, потом меня перевели в камеру. Я попросил, чтобы мне дали хотя какую-нибудь тряпку вытереться, потому что уже четыре месяца я совершенно не умывался. Меня потом вызвал другой следователь и спросил относительно книг, которые я брал для работы. Я его спросил, скоро ли конец по моему делу. Он сказал: должен быть скоро. Дело будет передано в Верховный Трибунал. Когда? Скоро. Вы будете отправлены в Москву. Скоро? Нет — мы Вас немного покормим здесь, потому что иначе Вы по дороге сдохнете. Потом кто-то пришел, спросил о здоровье. Затем меня посадили в комнату и зачислили на комиссарский паек. Я получал два фунта хлеба...

— Это нас не интересует. Вы этим кончили. В Екатеринбурге Вас больше не допрашивали?

— Дальше мне бьет в глаза ряд нелепостей. Это самая нелепая со всех сторон история. У меня после новых событий создалось такое впечатление или убеждение, что, может быть, они задумывали поднять восстание, но умышленно скрывали свои мысли, и потом, когда приеду в Колчедан, то они принудят меня руководить этим восстанием. Но опять говорю, что о взятии на себя командование какими-то силами, которых я не видал в глаза, я ничего не знаю.

Председатель. — Объявляю перерыв на 5 минут.

Председатель. — Заседание возобновляется.

В связи с заявлением подсудимого Перхурова о произведенных над ним якобы насилиях во время допросов в Екатеринбургской Губчека Трибунал определил — предложить ГПУ произвести по этому поводу расследование и о результатах донести Верховному Трибуналу. Дело слушанием продолжать.

— Скажите, подсудимый Перхуров, о каком брате Вы говорите? Для Трибунала это не ясно.

— В Омске, когда я перешел на формирование, находилась семья моего брата. Потом она стала эвакуироваться.

— Вы после отъезда семьи случайно встретились с братом?

— Он оставался между небом и землей. Я предложил ему поступить ко мне в отряд. Так как он был не совсем здоров, я его назначил заведующим снабжением и обозом. В этой должности он все время и оставался. Когда обоз ликвидировался, он был простым рядовым, как и все остальные. Мы вместе с ним в плен попали и дошли до Екатеринбурга. Его зачислили за лагерем сроком на пять лет, а меня освободили и назначили в штаб ПРИУРОВО.

— Значит, Ваш брат тоже принимал участие в армии Колчака?

— Он был инспектором артиллерии.

— А какой чин имел?

— Полковник артиллерии.

— А до вступления в армию Колчака где находился?

— Он служил конторщиком на ж.д.

— Он все время в Сибири находился?

— Да, да.

— Выходит так, что Ваш брат был осужден местной Губчекой на пять лет в лагерь за службу в рядах армию Колчака?

— Да.

— А Вы были освобождены совершенно?

— Да.

Обвинитель. — Когда к Вам являлся Казанцев первый раз?

— Я 19 был арестован. Должно быть, 16 мая.

— А раньше?

— Раньше я его не видал.

— Он имел разговоры о «кустарном батальоне» и о руководстве?

— Нет, о руководстве он не говорил, а говорил только, что у них создалась своя как бы организация.

— И Вы утверждаете, что Вы ему доказывали, что это совершенно пропащее дело?

— Да, я утверждаю.

— Почему?

— Он спрашивал меня, не слыхал ли я, что здесь есть организация и штаб какой-то, который объявляет бунт и находится в Екатеринбурге. Я начал говорить, что не может этого быть. Какой может быть штаб и кем он может управлять при создавшихся условиях. Потом, кто идет? Он говорит: не знаю, есть человек 39 дезертиров, которые скрываются второй год.

— Зачем к Вам явился Казанцев?

— Он был прислан с приглашением прийти к Голованенко, потом он привез письмо к Бурову от Богаевского, которое он хотел передать или через меня или же узнать адрес Бурова.

— Вы прекрасно знаете географию. Первый большой город на восток от Екатеринбурга?

— Омск.

— А раньше?

— Тобольск.

— В этих местах не было никаких восстаний.

— Вот в связи с этим восстанием и были разговоры.

— Вы, несомненно, слышали о том, что как раз в это время восстания охватили часть Поволжья?

— До нас эти сведения не доходили.

— О Кронштадтском слышали250?

— Очень отрывистые сведения.

— Почему Вы завели знакомство с Казанцевым? Он, очевидно, и раньше бывал у Вас?

— Т.е. как почему. Я был с ним знаком как с хорошим знакомым Голованенко. Почему мне не быть с ним знакомым?

— Вы говорили, что он пошел к архиерею. Для чего?

— Я не знаю.

— Значит, Вы решительно отрицаете, что сами говорили о возможности руководства восстанием?

— Я говорил о невозможности какого-либо восстания и никаких предложений не получал. Имел только единственную цель — сбежать.

— Только?

— Да, исключительно.

— Ввиду категорического отрицания я прошу огласить показания этих лиц.

Председатель. — В части, касающейся Перхурова. Дело в том, что он не отрицает очень многого, о чем говорят и те. Он не отрицает разговор о числе 39 и 230, не отрицает, что он хотел ехать в Колчедан, не отрицает, что он получил некоторую сумму денег или хотел получить, не отрицает и того, что эти господа вроде Богаевского — бывшие Деникинские или Колчаковские офицеры. С Голованенко был в хороших отношениях и служил раньше вместе. Единственный момент, который не сходится: все говорили, что предлагали Перхурову встать во главе и он согласился. А Перхуров говорит, что он не говорил и не соглашался.

Защитник. — Относительно денег я, может быть, и прослушал, кажется, — Перхуров не утверждает, что ему в дорогу дали деньги.

Председатель. — Это есть в показаниях Перхурова. Скажите, Вы писали показания?

— Писал.

— Здесь Вас не били?

— Здесь нет.

— Это показание без всякого насилья написано?

— Да.

— Я из этого большого показания оглашу некоторые места (оглашает). Тут говорится, что он хотел скрыться в Колчедане. Здесь разговор с Голованенко о каком-то кустарном батальоне имел место. Для того, чтобы осмотреться и скрыться, также имел место. На той же странице, где говорилось о свидании Перхурова с Казанцевым, указывается: «При уходе Казанцев спросил меня, не знаю ли я что-нибудь про организацию в Екатеринбурге; я ответил, что я не слыхал и вряд ли где что может существовать; Казанцев сказал, что есть штаб в Ижевске или в Екатеринбурге; штабу этому подчиняются все банды, действующие около Тобольска». Потом через две страницы говорится опять о том же, шел какой-то разговор, и Казанцев боялся, что эти банды скоро начнут действовать. И, несмотря на эту банду, несмотря на то, что эти банды скоро начнут действовать, несмотря на то, что можно попасть в грязную историю, Перхуров не отказался ехать в Колчедан и получить в результате документы.

Защитник. — Ехать, чтобы осмотреться, а потом и направляться на юг?

Председатель. — Да, и связаться с бандой. Дальше говорится: «Я стал его расспрашивать о возможности укрыться в Колчедане. Казанцев сказал, что это можно сделать. Он знал, кто тот человек, который руководил бандой, а там у него и документы есть». Потом дальше, в том же показании, которое писалось в Москве, а не в Екатеринбурге говорится: «Я встретил Бурова, который сказал, что устроился недурно и не поедет. Буров сказал, что он слышал о каких[-то] человеках 200, которые живут очень дружно и дружно предъявляют требования. Я собирался ехать в Колчедан с намерением скрыться и с целью найти заработок».

Я прочел только отрывки, так как Перхуров не отрицает, что он хотел бежать в Колчедан. Для этого связался с Казанцевым, который обещался достать ему документы у людей в лесу.

Защитник. — Здесь везде проходит красной нитью, что Перхуров отрицал всякую возможность восстания.

Обвинитель. — Я прошу огласить показания Казанцева, Бурова и Голованенко.

Председатель. — Показание Казанцева от 21 мая (оглашает).

Обвинитель.— Подсудимый Перхуров, вот Вы слышали показания лиц, знакомство с которыми Вы не отрицали?

— Да.

— Там не только крестьянин Казанцев, но там целый ряд бывших офицеров: два старшины — полковники, Голованенко также подполковник. И все эти полковники и подполковники, они все согласно указывали, что Вы обещались. Устанавливают целый ряд обстоятельств, которые Вы не отрицаете. Голованенко говорит, что пошел к Вам. Голованенко говорит, что после разговоров с Вами он уже имел переговоры со своей группой. Там, несомненно, входила группа крестьян. У Казанцева с Богаевским собирались и они этого Казанцева направили к Вам. Вы этого факта не отрицаете. Казанцев показывает, о чем говорил с Вами, и передал Голованенко, что Вы согласились и даже у архиерея были. Вы случайно сообщили нам об одном факте, который находит себе подтверждение полное по показанию Казанцева. Вы говорили, что Казанцев не доверял Бурову и даже предупреждал Вас.

— Не Бурову, а Бодунову.

— Да, и он то же самое указывает на целый ряд фактов, которые Вы не отрицаете. Все эти лица, не только крестьяне, все эти подполковники, все они согласно утверждают, что Вы согласились руководить. Чем же Вы объясните такое единогласное утверждение? Все они лгут? Все эти дворяне? Кстати, Богаевский не родственник генерала знаменитого251?

— Да, он его племянник.

— Что же, все эти благородные дворяне для спасения своей шкуры лгут и сваливают на Вас, скажите, пожалуйста?

— Если Вы обратите внимание на показание одного Голованенко, где он один говорил, то дальше все уже получают сведения и утверждают это со слов Голованенко. Теперь является вопрос, откуда Голованенко это узнал. Я такого предисловия не слыхал и согласия никакого не делал. Говорил ли это Голованенко, я не знаю. Я не знаю, можно ли сказать, что они лгут или не лгут. Если Голованенко что-либо и говорил мне, то он повторил неправду. Голованенко, может быть, сказал заведомо неправду. Допустим, что я такой сумасброд, что как только мне упомянули о восстании против Советской власти, так я сразу и пошел. Я должен тогда был задать вопрос, что же у Вас есть? Могут назвать от 30 до 50 человек «кустарного батальона». Они два года скрываются, два года их никто не видит, кроме Калинина. Есть они вообще или нет — абсолютно неизвестно. Если бы связь какая-нибудь была, неужели бы они в такой маленькой группе не могли бы точно определить, сколько всего имеется людей. Для того чтобы сделать что-нибудь крупное, каждый человек должен быть на учете.

— А не было у Вас разговора о казаках, которые работали на ближайших заводах?

— Был разговор, и он во многих показаниях упоминается. Это именно тогда, когда говорили с Буровым. На кого они могут рассчитывать, на офицеров или на казаков, мне хотелось добиться, так как затея была вообще нелепая. И с Буровым я рассуждал. Но ведь это была естественная тема для разговоров у каждого, и, конечно, вопрос только в том, кто как на это реагирует. Я доказывал, что это ерунда, что этого быть не может. Обстановка сама не допускает мысли об этом.

— Вы говорите, что подполковник Голованенко солгал, ну а другие тоже, по-вашему, солгали? Я придаю большое и даже очень большое значение показаниям крестьянина. Крестьянин, даже кулак, все-таки остается крестьянином, и в нем больше человечности, чем у благородных полковников. Он говорит определенно, что у него с Вами был даже разговор о запасах хлеба. Крестьянин Казанцев лжет?

— Я не говорю, что он лжет. Эти указания и имеют, и не имеют основания. Когда зашел разговор о кустарном батальоне, он сказал, что есть хлеба пудов 500.

— А насчет количества пулеметов, винтовок и сколько лент, не спрашивали?

— Я думаю, что Казанцев, как таковой, он не мог представлять из себя такого человека, к которому я мог бы обратиться за такой справкой.

— Значит, он сочинил?

— Я не знаю, но он мне не говорил.

— Он говорит, что пошел к архиерею. Вы говорите, что Вы человек религиозный, и он пошел от Вашего имени просить благословение на новое пролитие крови. Это крестьянин 43 лет Казанцев лжет?

— Я сам говорил, что он пошел к архиерею посоветоваться о каких-то своих делах. Какая была мне причина и надобность посылать человека к архиерею.

— Архиерей, говорят, был человек аполитичный и справлялся только относительно монастыря, чтобы он был не поврежден и не тронут, а потом Бодунов пошел за деньгами. Возможно, что Вы, как расчетливый человек, не решились идти сразу.

— Бодунов присутствовал при аресте всех лиц; он, как оказалось, был агентом чека, и мною он послан быть не мог. Допустим, что я его посылал на такую историю. Неужели Казанцев остался для того, чтобы передать результаты переговоров. Ведь этого ничего не было.

— Вы не отрицаете категорически, что Казанцев говорит ложь. Он очень ясно говорил об организации банды и о хлебе. Вы утверждаете, что все это ложь?

— Нет, я не утверждаю.

— Значит, это правда?

— Я по пунктам говорю. Сказать, что все правда или ложь, я не могу. Я по пунктам рассказал, как было дело. Факт остается фактом, и я говорю так, как это было на деле, а как сложилось это все в голове Казанцева, я не знаю. Я говорю твердо и вполне определенно, что никаких разговоров об организации восстания, которое, по-видимому, затевалось там, я не слыхал, и если они не говорили мне, то, следовательно, скрывали от меня, потому что я принимал все меры, чтобы эту историю о каких-то бандах и о возможности их выступления разбить. Я какую угодно возьму на себя вину, но не хочу оказаться дураком.

— Но Казанцев говорит, что Вы были рады даже взяться. Это неправда?

— Конечно, неправда.

— Защитник.— Я вынужден обратить внимание на одно место показания Казанцева, где Перхуров говорит, что придут иностранцы и будут Вас гнать.

Председатель. — Это я огласил.

Защитник. — Оценку этого я дам.

Татаринцев. — Вы допускали возможность восстания против Советской власти?

— Нет.

— На чем был основан Ваш побег?

— Выйти из создавшегося положения и потом экономические чисто причины.

Защитник. — Вы скольких лет кончили военное училище?

— 19 лет.

— А академию генерального штаба?

— В 1901 году, 25 лет.

— Когда кончили?

— Я в ней находился с 1901 по [1]903 год.

— В японскую войну где были?

— Помощником командира батареи.

— Ранены там были?

— Нет, только отморозил себе руку.

— После японской войны где служили?

— В Омске, в строю.

— С начала империалистической войны где были?

— На фронте в качестве капитана. Затем получил производство в подполковники и за два ранения и за то, что остался в строю, получил георгиевский крест и был произведен в генерал-майоры.

— В послужном списке это числится?

— Все боевые ордена, кроме золотого оружия.

— Когда Вы были взрослым, Вы где жили, с отцом?

— Моя семья давно разъехалась.

— У отца было именье?

— У отца был хуторок, а у матери ничего.

— Сколько времени Вы преподавали на красных курсах?

— Приблизительно около месяца.

— В Челябинске?

— В Челябинске.

— А в Екатеринбурге сколько были?

— Два с половиной месяца.

— В качестве кого просились на фронт в польскую войну?

— В качестве кого угодно.

— Вы солидаризировали[сь] с платформой генерала Брусилова?

— Когда Польша [перестала] входить в состав территории Российской Империи, я считал ее за своих врагов. Я георгиевский крест заслужил на Варшавском фронте. Теперь, когда Польша является самостоятельной, она является для меня иностранной державой.

— Правильно ли я понимаю, что Вы понимаете защиту России как национальной территории?

— Да.

— В Миасском Лагере Вы тоже просились на фронт?

— Да, много было желающих, но никого не назначили.

— Сколько сидите?

— Я третий год сижу.

— Раньше не судились?

— Нет.

Обвинитель. — А в гражданскую войну не были ни разу ранены?

— Ни разу.

— Ваш отец умер когда, то этот хуторок куда пошел?

— В [19]18 году его отобрали и там было организовано артельное хозяйство.

— Значит, хуторок Вашего отца был взят под артельное хозяйство крестьянами? Значит, он довольно значительный?

— Десятин 40—60.

Председатель. — Подсудимый Перхуров только заявил, что, когда стране угрожает опасность, он против всякой политики. Он, вероятно, забыл, что, когда с запада угрожали России немцы, на юге тоже, когда на Мурмане высаживался иностранный десант, когда в Поволжье хозяйствовали и двигались вверх чехи — это время он тоже шел против России.

— Тогда верно, было иностранное влияние со стороны немцев, но были и такие иностранцы, на которых мы опирались, которые могли явиться нашими помощниками, которые шли не с захватническими целями, они ушли бы по оказании нам помощи. Так что это две вещи совершенно различные, а период [19]18 года, кроме того, ни к какому году приравнять нельзя.

Защитник. — Основным мотивом борьбы с Советской властью было продолжение войны с Германией, покушавшейся на территорию России как национального государства. И ярким отражением этого явился четвертый пункт основных задач союза.

Председатель. — Ваше заявление было бы верно, если бы тогда не было Брестского договора и германской революции.

Объявляю перерыв до 5 часов.

Заседание седьмое (вечером 18 июля)

Заседание открывается в 5 час. 40 мин. Председательствует тов. В. Ульрих.

Председатель. — Заседание возобновляется. Слово предоставляется представителю общественного обвинения тов. Васильеву.

Васильев-Южин. — Товарищи судьи. Мы отлично помним скорбные для Советской России [19]18—19 годы. Мы, разумеется, были готовы, мы ждали тяжких испытаний, но мы не могли предвидеть, что эти испытания приобретут такие огромные, такие чудовищные размеры, ибо мы при всем нашем знании наших врагов все-таки считали их лучше. Разумеется, такая грандиозная, невиданная в истории революция, революция против самых основ существовавшего до сих пор бюрократического общества, революция, затрагивающая священный институт частной собственности, должна была вызвать остервенелое отношение к нам, к виновникам революции, к тому классу, который начал эту революцию, — собственников всех размеров. И, казалось, главные столпы собственности, главные заправилы этого мира, пролившие на человечество такую бездну ужасов, настолько скомпрометировали себя, настолько навлекли на себя проклятие большей части человечества, что, казалось, при таком положении эти собственники не найдут в себе силы оказать такое чудовищное сопротивление, какое оказали они. Однако пределам их гнусности не было и нет, очевидно, конца. Мы помним, что против нас скоро создались фронты. Но крупных наших собственников мы скоро сломили; мы знали, что перед нами стоят еще крупные собственники всего мира. Мы звали на борьбу с этими собственниками всю бедноту, всех порабощенных, всех угнетенных, но не дремали и эти крупные собственники, и они звали на борьбу с нами всех, кто заинтересован в сохранении собственности, в привилегиях, связанных с восстановлением частной собственности. И мы видим, что и у нас против нас создаются фронты, объединяющие собою не только нашу крупную поверженную буржуазию, не только наших помещиков, но и крупную буржуазию Западной Европы, но и средних собственников и средний классы, но и часть земельных собственников. И такое явление объединенного фронта мы наблюдали в течение четырех лет. Мы наблюдаем теперь, мы будем наблюдать и вперед. Мы отлично знаем, что мы только еще в начале борьбы. Нам еще предстоят грандиозные испытания. Те, которые мы пережили, может быть, поблекнут перед теми, которые готовит нам история; десятки лет пройдут в грандиозной чудовищной войне. И что мы видели, это только первый гром, и все ужасы его должны встать потом во всем их безобразии. Бороться со всеми возможностями их развития. Вот — наша задача.

После целого ряда вспышек неорганизованных в [19]17 году, после того как мы разбили и уничтожили их, мы разве прямо думали, что мы можем относиться спокойно к предстоящему и будущему. Но мы уже готовились в 18 году к новой творческой жизни, к залечиванию тех ужасных ран, которые нанесла каждой стране ужасная европейская война, ибо в результате этого столкновения колоссов культуры огромных капиталистических стран наша отсталая, безграмотная крестьянская Россия понесла наибольшие, наитяжкие жертвы, благодаря тому, что во главе этой несчастной страны в течение трехсот лет стояло то «законное правительство», перед которым благоговел и благоговеют до сих пор генералы, один из которых находится на этой скамье. Но мы разбили этих самых генералов и присных их, мы разбили всех огалделых собственников, которые быстро составили против нас один фронт, но, несмотря на это, они, как собственники разных калибров, беспощадно грызлись и грызутся. В этом наша сила и в этом их слабость. Генерал Перхуров знает хорошо это. У нас никогда между собой нет вражды, и мы, несмотря на то, что не обладаем ни техникой, без помощи иностранных войск и дипломатов разбили этих властителей. Одной из первых организаций, характерных для всего того времени, организаций, объединяющих собственников всех рангов, является «союз защиты родины и свободы», союз, во главе которого встал известный, исторически известный террорист Борис Савинков. Пользуясь своей старой репутацией, он долго мог пускать пыль в глаза известным слоям русского населения. Около него очень скоро (мы подробно проследили это во время процесса) «объединились представители всевозможнейших классов и слоев». Прежде всего генералы. Правой рукой этого союза, как оказывается, являлся целый ряд полковников и незавершившихся генералов, из которых Перхуров играл большую роль. Он был начальником штаба этого союза. Туда были присоединены юристы, как Виленкин; врачи, имевшие больше соединения с демократическими слоями, прикрепляли себе ярлычки красноватого цвета — Плехановцы, там были представители и крупного буржуазного мира, были и помещики. Помещик познакомил и Перхурова с Савинковым. Да и сам Перхуров принадлежит к этому почтенному классу — потомственный дворянин, и хотя своего имения не имеет, но его отец, оказывается, имел хуторок, да хуторок такого размера, что он мог вместить в себе целую коммуну. Разумеется, все эти собственники были обижены жестоко революцией: у одних отняли собственность, у других отняли право приобретать эту собственность и у огромного большинства отняли хотя бы крошечные привилегии, которые связываются с той же самой проклятой частной собственностью. Ведь целый ряд людей, которые искренно думали, что они являются социалистами, которые мечтали и даже теперь мечтают при революции, при социальной революции о счастливом будущем для человечества, мечтали и мечтают в мило обставленных салонах сплошь и рядом — вроде докторов Григорьевых. Эти люди, когда настало время не болтать об этих счастливых временах, ибо они создаются в тяжких муках, создаются в борьбе, когда пришло это время, они сделались одними из самых яростных врагов. Почему? Почему? Почему? Потому что от них потребовались жертвы, не какие-нибудь красивые с знаменем в руке, нет, жертвы постоянные, повседневные, потребовалось отказаться от тех привычек, с которыми в течение многих лет сроднились: быть может, на время действительность потребовала спуститься к тем низам, о которых они только покровительственно говорили, благодетельствовали или просто говорили, желая благодетельствовать эти низы, — спуститься к этим низам и делать то, что нужно этим низам. Не делая со своей стороны реальных жертв, но необходимость их, затронув в действительности интересы этих слоев, вызвала с их стороны в качестве результата самое остервенелое озлобление.

Нет, нет, — кричали они. Это не социализм. Это варварство. Это кричали они тогда, когда в Европе развертывалась эта хваленая культура. «Вы насилье над нами производили: не давали свободы слова и печати». Там, где гибли люди под влиянием и в царстве буржуазной культуры, они находили спасение.

Есть слова, которые долго будут еще отравлять, эти слова — монарх, религия и родина; слова, которые держали под своим влиянием миллионы людей и в некоторых местах еще держат до настоящего времени.

Вы — генерал — пускали долгое время в ход слово монарх. Сидящий на этой скамье был монархист и теперь был бы монархистом, если бы только нашелся подходящий кандидат. В России под этим лозунгом лилась сотни лет горячая человеческая кровь.

На помощь монарху привлекался еще один аргумент в лице господа Бога, будет ли то Аллах или будет он носить другое имя. Это был один из самых ужасных гашишей, которым усыплялись массы, чтобы держать их в своих руках. И этот лозунг пускался в ход во всей мере и будет еще долго пускаться. Но вот существует еще третье великое слово — родина, любовь к родине. Что такое родина. Родина, в конце концов, ведь не просто земля: не в земле тут дело. Это интересы того или иного класса, который в данной местности является господствующим.

Можно легко открыть фальшь лозунга царь, можно легко открыть фальшь лозунга — бог, но фальшь лозунга — родина открыть не так-то легко. Ведь же говорит господствующий класс: мы вас посажаем на смерть за наш карман, за интересы капиталистов. Этого они никогда не говорят, они употребляют безразличное слово — родина. Они говорят воину-крестьянину: ты защищаешь свою землю. Мы знаем, как легко можно этим лозунгом обмануть крестьянина. Вот почему этот лозунг взял для своей организации «союза защиты родины» самый ловкий и опасный террорист Борис Савинков. Название «союза защиты родины» очень крепко, а если сюда прибавить еще «и свободы», то получается еще крепче. Как же понимали они родину? Как понимали родину? Я должен сказать, что, покуда мы не разрешили границы, отделяющей одну часть людей от другой, пока существует государство, в этот переходный момент и мы вынуждены выдвигать лозунг родины, да, и мы, отрицающие государство, мы — интернационалисты, тоже выдвигаем лозунг родины. Вот теперь есть одна страна, одна страна на всей нашей земле, мы эту страну называем красная Советская Россия, страна большая, несмотря на то, что Перхуров и ему подобные Юденичи352, Деникины и др. продавали эту страну оптом и в розницу и англичанам и французам, которых называли союзниками, мы имеем страну, насчитывающую одну шестую часть всего мира, но вокруг этой шестой части еще целый океан собственнической ненависти государств, построенных на совершенно иных началах и полных ненависти и злобы против Советской России. За рубежом у нас есть миллионы друзей, которым красная Советская Россия гораздо дороже их собственной страны, и они не считают себя изменниками и не будут считать. Французский рабочий с гордостью говорит о Советской России, как с гордостью говорит английский коммунист рабочий, и недалек тот день, когда они направятся к нам на помощь. Мы говорим, что эта родина не для нас, но для всех сознательных рабочих всего мира. Вот почему слово родина является особенно ценным, особенно дорогим и его особенно легко пустить как оружие в каком угодно мероприятии. И я не удивлюсь, что умный Савинков, а он умный человек, выдумал это слово «союза защиты родины». Но как же они защищали родину. Перхуров нам подробно рассказал, как они защищали родину: они брали и у французов, и у англичан, и у чехословаков деньги, для того, чтобы внутри России поднимать самую ужасную кровавую войну. Они защищали родину тем, что защищали и освобождали путь для подхода французских, английских, японских, американских и пр. армий, идущих под разными цветными знаменами, идущих затем, чтобы во имя интересов, которым нанесены с нашей стороны сокрушительные удары в отношении собственности владельцев всего мира и частично чувствительные удары по всем рангам собственников, — для восстановления попранных прав собственности шли сюда полчища союзных армий. Это обнаруживается особенно ясно теперь. Раньше можно было идти хотя бы под предлогом войны с немцами, с германским империализмом, можно было хотя бы этим одурачить. Но ведь нет теперь этого германского империализма: Германия превратилась в жалкого раба, осужденного на гибель, если она не найдет в себе достаточно сил, чтобы бороться вместе с нами против капиталистов, мировых хищников. А что же Ваши союзники, французы, англичане, как они относятся к России в такую страшную годину, которую мы пережили в эту зиму, когда миллионы людей умирали в страшных корчах от голода? Помогали ли они, как должны были и могли помогать? А Перхуров, а Савинков — они помогали?

Союзники платили им. За что платили? Не даром платили: не надо забывать, что там расчетливые люди. Нам говорили, что немного получили — полтора миллиона. А эти полтора миллиона вам так дали? Нет, вам не дали бы ради ваших прекрасных глаз. От вас потребовали уплаты; за эти 30 сребреников от вас потребовали целые реки человеческой крови; полтора миллиона дали Савинкову в июне месяце, поставили определенным условием, чтобы он поднял восстание в Ярославле, ведь на Ярославль и теперь страшно смотреть. Этот старый, красивый, волжский город, тихий и мирный, в течение двух недель сотрясался от грохота орудий, от стона людей, женщин и детей, поливаясь кровью и внутри и вне. Вагонами вывозили отсюда красноармейцев. За что. За полтора миллиона золота, полученного организацией, гордо называвшей себя «Союзом защиты родины и свободы», представитель которого сейчас находится на скамье подсудимых. Так вы защищали родину, старые генералы, офицеры. И это было только начало: за эти сребреники эти Иуды истребляли десятки и сотни тысяч сел, истребляли десятки миллионов людей, применяя самые жестокие меры. И они говорили: мы защищали родину. Какой предлог, чтобы держаться, они выбрали — война с Германией. Но ведь империалистическая Германия повержена, теперь существует республиканская Германия, у которой есть такие же защитники родины, как и у нас. И вот эта Германия, оказывается, разоряется так, как не разоряли никакие татарские ханы. Вот тот фон, на котором рисуется нам фигура одного из генералов — подсудимого генерала Перхурова. Но это ведь только маленькая иллюстрация.

Что представляет из себя Перхуров? Я внимательно присматривался к каждому его слову. Вот этот человек совершил невероятные злодеяния, и я вынес о нем самое отрицательное мнение. Я [бы] с некоторой долей уважения отнесся к нему, если бы он был иным. Я понимаю, что у нового мира много есть врагов и будут враги. Но здесь враг-то не такой большой, и особенно это противно, что такой незначительный человек совершил такие ужасные преступления. Тогда является мысль, что ведь таких людей очень много в противном лагере и сколько же гадостей мы можем ждать от них. Ведь они не принадлежат к породе тех людей, которые говорят: «Все потеряно, кроме чести». Я утверждаю, что и честь даже он потерял не только тогда, когда продавал за 30 сребреников свою родину, которую он собирался продавать. С точки зрения военной чести как называется это вхождение в соглашение с иностранными державами и призыв их на родную землю? Измена. Но не только с этой точки зрения, с узкой военной точки зрения, — есть ли в нем вообще хоть капля чести? Я утверждаю, что нет. Мало того, что легкомысленно начал борьбу здесь, не соразмерив сил даже вопреки распоряжениям своего начальника, ибо он нам поведал, что Савинков в решительную минуту запретил ему начинать восстание, — он начал это восстание. Он свез сюда и сознательных контрреволюционеров в лице офицерской массы, и бессознательную молодежь в лице того же офицерства и в лице буржуазных сынков — гимназистов и студенчества. Вот главным образом из кого составлялась ярославская армия Перхурова. И как он выступал. Он показал себя демократом. Ведь без демократического плаща теперь нельзя показаться, ведь он только и говорит об интересах народа. А спрашивал он население Ярославля, хочет оно или не хочет быть ареной его авантюры? Не спрашивал. Но я не говорю об этом преступлении. В этом отношении борьба есть борьба. Мы не идеалисты и знали, на что идем. Гражданскую борьбу мы знали прекрасно. Он всячески старался оправдать себя, но факт остается фактом, что в самый решительный момент, когда не было никакого сомнения, что авантюра позорно провалилась, что сделал он — этот патентованный генерал, офицер генерального штаба, что сделал: под предлогом вылазки со всем своим штабом, с начальником штаба, со всеми своими ближайшими друзьями трусливо и позорно бежал, оставив в городе и то «патентованное пушечное мясо», как он сам картинно выражался, которое он собрал здесь для своей авантюры, всех этих молокососов офицеров и гимназистов. И те жалкие объяснения, которые он давал здесь, чтобы оправдать этот постыдный поступок, свидетельствует только о всей нищете духа, о самых гнусных наклонностях этого человека. Где это видано, чтобы командующий крепостью покидал ее? Даже в старой армии что делали за это? Расстреливали немедленно. И как военный человек, он убил себя таким поступком. Он навсегда наклеил себе ярлык труса, предателя не только родины, но и своих собственных соратников. Он скрывал это и с гордостью называл себя «Перхуровым-Ярославским», и говорил, что это в послужной список было занесено против его желания Савинковым, который написал, что он прорвался.

Во время гражданской войны действитально совершаются жестокие вещи, но ведь здесь скоро обнаруживается, что невозможно сделать так, как было задумано, обнаруживается на второй, на третий день. Ведь здесь на суде выяснилось, да и он сам признал это, что Ярославское восстание тесно было связано с Рыбинским. Он знал, что если неудача в Рыбинске, то Ярославское восстание осуждено на провал. Он знал это. На третий день выяснилось это, когда со стороны Рыбинской дороги в первую очередь была выслана Ярославлю вооруженная сила, когда оттуда появилась первая артиллерия. Что надо было сделать? Вот тогда надо было прорваться: этим бы Вы предупредили тысячи напрасных смертей, тогда бы Вы предупредили разгром Ярославля, Вы бы предупредили гибель женщин и детей, Вы бы предупредили гибель и сотен Ваших собственных сподвижников. Вы этого не сделали, и поэтому, как военному, Вам грош цена. Вышел из Ярославля, позорно бежал. Этим рисуются ясно все черты его характера. Но ведь в своем письме Калинину253, председателю ВЦИК, даже в прошлом году Перхуров имеет смелость говорить, что я не согласен с Советской Россией, которая не дает свободы и неприкосновенности личности. А я спрошу: в течение двух недель какие Перхуров осуществил свободы? Мы слышали, как он осуществил. Он издал основной закон для будущего государства, в котором он проявил себя таким же самым монархистом, каким он был, по его словам, только до февральской революции. Правда, во время выборов в Учредительное Собрание он подавал голос за кадетов, но, вероятно, только потому, что не было списка монархистов. Основной закон, который диктует Перхуров с меньшевиком Савиновым в Ярославле, весь пропитан старым, допотопным монархизмом. Он даже нас пытался уверить, что ярославское крестьянство голосованием подтвердило правильность и целесообразность его государственных законов, а в них он устанавливал исправников, называя их уездными начальниками, губернаторов, военным губернатором он был сам — «главноначальствующий Ярославской губернии полковник Перхуров»; у него был и гражданский губернатор сначала Савинов, а потом Кизнер. Этого мало: он восстанавливает, будто бы по просьбе крестьян Ярославской губернии, знаменитых стражников и урядников, упраздняет земельные комитеты; упраздняет законы, не только изданные Советской властью, все законы, в том числе и законы о земле, но даже и законы, изданные февральской революцией, и восстанавливает законы, действовавшие при Николае Романов[е]. Это дает мне полное право утверждать, что и после февральской революции Перхуров остался монархистом. Так он защищал свободы в Ярославле. Он говорит, что у нас нет гарантий неприкосновенности личности. Какие гарантии неприкосновенности личности утвердил он — диктатор Перхуров — в г. Ярославле: на улицах безобразно были убиты два коммуниста, два видны[х] государственны[х] работник[а] — Закгейм, которого знал весь Ярославль, как чистейшего человека, и Нахимсон, которого мы, коммунисты, знали давно, как неутомимого работника, как одного из самых ярких революционеров. Здесь их убили. Он скажет: на войне, как на войне — противника надо уничтожать. Ладно, да Нахимсон, да Закгейм, они Ваши смертельные враги, Вы могли их расстрелять, имели право, — но гимназисты, сомнительной репутации артистки и др. производят аресты, целую баржу на Волге набили коммунистами, т.е. не коммунистами — там была только горсточка коммунистов, набили не только советскими служащими, а просто подозрительными с их точки зрения. В течение 13 дней держали их на воде почти без куска хлеба; только раз соблаговолили дать хлеба. Люди от голода грызли кору с бревен. Один раз дали хлеба, и перед Перхуровым здесь показывал свидетель, что значительная часть обрадовалась этому хлебу и говорили: «Пожалуй, они наведут порядок вместо коммунистов; новая власть будет лучше кормить». Это показывает, какой состав арестованных был на барже. И этих людей держали в течение 13 дней без куска хлеба. Не давали высунуться из баржи, чтобы зачерпнуть воды и когда кто-нибудь поднимал голову, то в него стреляла девица, которая, надевая костюм сестры милосердия, считала не предосудительным стрелять из пулемета. Это ли не характерная неприкосновенность личности Перхурова.

Меньшевики постоянно старались оттолкнуть от себя обвинение, что они вооруженно вели борьбу против нас, они очень ловко подготовляли планы, они трусливы, как зайцы, но меньшевики здесь, это нужно подчеркнуть, проявили себя по неосторожности очень активно, очень активно. Мы знаем, что целый ряд меньшевиков душой и телом примкнули к монархическому генералу Перхурову, подписывались вместе с ним. И этот знаменитый основной закон, восстанавливающий губернаторов, исправников, урядников и стражников, волостных старшин, дофевральский строй, подписан не только Перхуровым, но членом ЦК меньшевиков Савиновым. И тот самый рабочий меньшевик Абрамов, который был назначен сидеть вместе с двумя купцами, не сидел только потому, что с оружием в руках боролся против рабочих и крестьян за Волгой. И почему эта партия здесь. Это нужно подчеркнуть, это надо сказать всему ми- ру, всей России, уличить хоть раз этих увертливых кошек и трусливых зайцев.

Перхуров любил прикрываться кругом. Он стал защищать город. Он в политическом отношении страшный невеж[д]а, и защитник может привести это как единственное смягчающее обстоятельство дела. Ну, а если невеж[д]а, так не суйся не в свое дело, не пиши государственных законов для такого государства большого, как Россия. Он познакомился с нуждами народа, когда проезжал по ж.д., в лице бедных мешочников. Вот тут, он говорит, нужна свобода торговли. А почему мы не вводили ее: мы вынуждены были тогда вести жестокие, суровые меры по отношению к мешочникам, для того, чтобы содержать наши войска, для того чтобы кормить наших рабочих в разоренной стране. Мы могли этот хлеб только силой брать. Благодаря чему мы успели завоевать себе мир. Вот этот народ он любил. Это его союзники. Такие есть и среди крестьянства, мешочничества, и кулачки, и спекулянтики, может быть, посреди рабочих деклассированная часть могла быть на его стороне. Но все-таки я могу подчеркнуть наиболее характерные черты, как любовь его проявилась, когда они пошли за ним. Он в течение трех дней старался подрумянить себя и говорил, как заботился о них здесь. Он говорил с гордостью, что накануне его бегства из Ярославля около двухсот человек рабочих с Дунаевской фабрики и Вахрамеевской мельницы предложили свои услуги в качестве бойцов в городе, обреченном на гибель. Я лично сомневаюсь, чтобы это было так, но он утверждает: я распорядился, чтобы их вооружили. Человек, который бежал, который знал раньше других и лучше других, что его затея обречена на гибель, он распоряжением о вооружении еще 200 человек обрекает на гибель. Это характерно для Перхурова. Характерно для Перхурова. Я повторяю, что несмотря на то, что он учился много, он невежественный человек. А он все-таки делал большие дела, требовавшие большого размаха иногда. Он старался показать нам, что он и умный, и храбрый человек. Я, присматриваясь, прислушиваясь, убедился, что трусость он свою доказывал все время. Не храбростью объясняется то, что он долго пробирался в тайге. Это называется храбрость трусости, храбрость отчаяния. Когда человек чего-либо боится и хочет от этого избавиться, он, на первый взгляд кажется, совершает чудеса храбрости. Никто не решался ехать из Ярославля, чтобы стать руководителем, но охотников бежать было много, очень много. Были здесь блестящие полковники, как Гоппер. Поручить, несмотря на это, Перхуров вылазку не мог. Он взялся сам. Он хотел сказать, что это — верх храбрости. Это верх трусости, и трусость сказывается в таких фактах, что только тогда, когда ему сказали, что там «белые ходят под ручку с красными», он решил сдаться в плен. Только тогда он сдался, когда узнал, что его не расстреляют. Я наблюдал много случаев храбрости отчаяния, и такой храбростью отчаяния отличался Перхуров. Он потерял все и честь. В качестве предателя и беглеца под видом вылазки он скрывался из Ярославля, оставив здесь на произвол судьбы и свой штаб, и своих соратников. Такова ловкость его.

Умен ли он. Я скажу, что у него есть память, которою он злоупотребляет. Он помнит города, он помнит имена и отчества, а все существенное он забывает. А хитрость и коварство в нем есть. Он в Сибири предпринимал ту или иную военную хитрость, как он сам говорил. А ума очень мало у него. Мало-мальски сложенные логические построения он не может выдержать. Несмотря на то, что он старается утверждать, что он рассказывает правду, но он лжет даже в мелочах. Я слушал сущность его объяснения прорыва с 50-тью человеками во время осады. Слышал потом показания относительно времени, когда он попал в Казань. Он хотел показать свое благородство и честность. Он дважды сказал, что он осуждает взятие Казани и запасов золота. Он сказал, что он против этого. Когда я спросил, почему Вы против этого не принимали никаких мер, — он мне ответил: меня тогда не было, а раньше в показаниях сказал, что был. Оказалось на самом деле, что он позднее попал туда. Для чего, спрашивается, в таких мелочах говорить неправду. Это просто характеризует с достаточной наглядностью его как человека.

И затем снова он некрасиво, неприятно старался оправдаться в своих подвигах в Екатеринбурге. Я останавливался на его подвигах в Ярославле. Они известны хорошо суду. Злодеяния его долго не забудет население Ярославля. Дети и внуки долго будут помнить Перхурова «Ярославского». Недаром он так себя именует в списках белогвардейцев. Вместе с чехо-словаками он разорил Казань и целый ряд сибирских городов. Он говорил о своих подвигах, в каком районе и что сделал. Но «Перхуров-Ярославский» все-таки не «Потемкин-Таврический», и «верховный правитель России» Колчак даже не пустил его к своему «светлому лику». Там он только уже выполнял приказы. Но вот он потерпел поражение вместе с другими. Он сдался в плен. Он благодаря ли незлопамятности наших товарищей, благодаря ли своей ловкости и хитрости очутился на свободе. После всех своих злодеяний, после Ярославля, он очутился на свободе — советским служащим в Екатеринбурге, в том городе, где кончил свои дни последний возлюбленный его монарх. Может быть, поэтому он задумал там еще снова нелепую борьбу, последнюю борьбу против родины. Борьба действительно была бы в это время нелепа, но огалделые собственники хватаются и за соломинку. Это было в прошлом году, когда последние судороги контрреволюции наблюдали мы, в то время, когда вспыхнули бандитские восстания, вспыхнули в Поволжье, в Екатеринбургской губернии, целая кампания Колчаковских офицеров составила новый фронт, новый бандитский уже фронт. Да, это, конечно, нелепо. Это, конечно, безумно. Да, конечно, мы раздавили их, как раздавили и крымские, и Антонова254 и др. банды. Перхуров говорит, какой же смысл был поднимать восстание в Екатеринбурге, а смысл был тот, что он сам был в Екатеринбурге, видел на стенах города Екатеринбурга, разбившего голову Николаю Романову, видел плакаты, на которых были написаны подвиги Перхурова и тому подобных. Кто разрушил Ярославль? Полковник Перхуров. Он отлично понимал, находясь в Екатеринбурге, что рано или поздно, но все-таки он будет открыт. Может быть, он снова хотел обмануть полковников и крестьян, с которыми вошел в соглашение. Он утверждал, что он хотел убежать из Екатеринбурга, для того чтобы сделаться хлеборобом, сделаться пахарем. Я допускаю эту версию. Но было противно слушать его оправдания. Крестьянин ходил за благословением к архиерею от имени Перхурова, за благословением на новые потоки крови. И сейчас Перхуров, припертый к стене, жалко старается оправдаться: «Как будто бы это верно, как будто бы неверно». Это ли не трусость опять? И ум ли здесь или просто жалкая хитрость, которая попадает в силки? Вот во весь рост фигура этого человека, фигура достаточно противная и жалкая. Тут чести, маленького кусочка чести, военной чести нет у этого человека, нет у этого человека. И после всех этих своих подвигов здесь в Ярославле может ли он о чести говорить? Но он все-таки утверждает: «Я лично чувствую, что совесть моя перед народом совершенно чиста». Как можно после того, что сделали Вы, как осмелились Вы говорить так? Это ли не свидетельство того, что никакой совести у Вас нет? Здесь вот в Ярославле разве не доказательство этого? Повторили бы Вы здесь в Ярославле, что совесть Ваша совершенно чиста перед народом?

Такого человека мы должны уничтожить, уничтожить не из мести. Вам правильно сказали: мы не мстители. Не из мести. Перхуров знает наши необъятные великодушия. Мы отлично знаем, что старый мир мы сразу не переделаем; мы готовы каждым обломком старого мира воспользоваться. Перхуров знает о нашем великодушии; да, мы прощали даже Слащевых-Крымских. Слащев-Крымский несравненно крупнее Перхурова-Ярославского. Слащев-Крымский определенно говорит, что он расстреливал коммунистов не так, как Вы, расстреливал десятки, сотни коммунистов и теперь у нас работает. А Перхурова мы уничтожим, как уничтожаем все, что негодно, все, что вредно для нас. Перхуров вреден для нас и в будущем, и напрасно он пытается немодными словами защитить себя. Ни одна из амнистий, изданных Советской Властью, не может быть к нему применена. Я понимаю план его защиты. Мы каждый год чуть не по две амнистии издавали. Прошло четыре года.

Восемь амнистий можно было бы применить. Авось Советская власть применит ему амнистию.

Что касается Сибирского периода, так его уже освободили. Мы узнали, что брат Перхурова, очевидно, менее ловкий из его отряда попал на 5 лет в Концентрационный Лагерь и только оттуда при содействии этого брата Перхурова был направлен в Земотдел для работы. А Ярославский Перхуров, он даже в Концентрационный Лагерь не попал. За Сибирский период он якобы был амнистирован. Остается 21 год. Скверные, глупые происшествия в Екатеринбурге.

Советская власть теперь изменилась, и он готов идти на службу, лишь бы дали кусок хлеба. Ему там давали девять фунтов хлеба, а не знает ли он, что мы давали по одной восьмой на день и на два голодавшим рабочим, когда Перхуров отрезал от нас Сибирь. Это ли не тяжело было.

Такой негодный сор, как Перхуров, подлежит уничтожению. Это совершенно не модно.

Вот почему я полагаю, что суд согласится со мной и вынесет ему обвинение по всем статьям, которые указаны в обвинительном заключении. Он сам не отрицает вины по этим статьям. Установлено, что он и изменник и контрреволюционер. Слишком крепко и ярко проявилась его деятельность в Ярославле. Слишком очевидно это для нас. Грозят об этом страшно развалины Ярославля. К нему, как к закоренелому контрреволюционеру, неприложима ни одна амнистия. Мы таких негодных людей только уничтожаем. Вот почему я полагаю, что суд рабочих и крестьян будет в данном случае неумолим и беспощаден.

Я в заключение должен сказать несколько слов о другом подсудимом — Теляковском. Это один из представителей того патентованного «пушечного мяса», о котором с таким пафосом говорил Перхуров. Это одна из его жертв, предательски оставленная им в Ярославле. Мы видим, что собой представляет этот молодой человек. Я должен сказать, что, когда я познакомился по обвинительному заключению с ним, у меня было твердое намерение совершенно отказаться от его обвинения, но здесь на суде он произвел на меня достаточно неблагоприятное впечатление. Школа, которую он получил под руководством таких Перхуровых и на фронте, и в Кадетском Корпусе в Ярославле, еще сказывается на нем. Тот, кто хочет перед судом рабочих и крестьян заслужить к себе отношение справедливое, внимательное, должен подходить к суду прежде всего с открытой душой, говорить правду, как бы она тяжела ни была. Мы можем осудить, можем и простить. Но надо говорить правду проще всего, открыто, честно, ясно. У Теляковского нет храбрости говорить правду. Трусливо держался он перед судом. Не так надо. Не то я ставлю ему в вину, что он забывал своих руководителей. Хотя и это неправильно, но раз Вы хотите не на словах, а на деле приобщить себя к великой семье, к великой армии трудящихся, которой предстоит еще грандиозная борьба и с природой и с враждебной частью человечества, так Вы не на словах, а на деле должны показать себя, должны приобщиться. А он ждал, когда арестуют его. Мало того, есть период, который мы не можем еще проверить. Он ведь из Ярославля бежал на юг и не говорил, что делал там. Но он скоро понял свою неправоту и стал сторонником Советской власти. Он молодой офицер, а что сделал он в годы, которые требовали величайших жертв. Предложил он остатки своих сил Советской России? Нет. Он ссылается здесь, что он, борясь за дело Перхурова, был покалечен, а выяснилось, что он был искалечен, пока шла война, а в [19]20 году его рука исцелилась. Это не скромно и не в пользу его говорит. И перед судом Верховного Трибунала этот юноша, явившийся жертвой старого предателя, говорит неправду. Но принимая во внимание его молодость и то, что совершил свое тяжкое преступление тогда, когда он был еще совсем молодой, принимая во внимание его происхождение, и воспитание, которое еще долго будет сказываться на нем, к нему можно относиться снисходительно. К нему можно применить вторую часть наказания, указанного в 58 статье. Применить к нему можно все амнистии и условно дать наказание. Пусть только он выйдет из этого суда с твердым намерением не на словах, а на деле приобщиться к великой трудовой армии. И пусть он помнит, что тяжкий грех, если задумает повторять, перед лицом величайшей Социалистической Республики надо только правду одну говорить и выступать только искренно. Это пусть он запомнит на всю жизнь. Только при таком условии он не на словах, а на деле войдет в нашу рабочую семью.

Председатель. — Объявляю перерыв на 15 минут.

Председатель. — Слово предоставляется защитнику тов. Коммодову.

Защитник. — Граждане судьи Верховного Трибунала.

Тяжело защищать без надежды на успех. Я иногда ставлю себе вопрос, нужно ли выступать в делах, в которых в отношении и участи подсудимого обвинитель выступает в роли факельщика. Бывает, что и в самом безвыходном положении надеется на какое-то чудо, зная, что чуда не существует. Я каждый раз этот вопрос решаю для себя. Решил его я и тогда, когда по предложению Верховного Трибунала выехал защищать Перхурова.

Единственная область, которая может служить для меня известной основой, это область известного психологического объяснения стимулов, толкающих на преступление человека, и, может быть, в такого рода делах необходимо использовать этот элемент.

Что такое Ярославское восстание? Это кусок живой действительности, это ломоть живой жизни, оторванный от очень большой глыбы, именуемой гражданской войной, и в этом куске иногда экзотически начинают перевиваться отношения и взгляды к Советской власти. Обвинитель был прав, когда указал на большое значение Октябрьского переворота. Он, может быть, даже недостаточно глубоко вскрыл его. Октябрьский переворот так ошарашил, если можно [так] выразиться, офицера, он так ошарашил даже культурный Запад, что все они остановились в тупике, они растерялись, они содрогнулись, потому что одно дело написать социальную революцию, а другое дело ее творить. Одно дело о ней мечтать не в мягких салонах, а в казематах Петропавловской крепости и на каторге и другое — столкнуться с ней на практике. И они стали путаться. Они растерялись. Они испугались от полной неожиданности. И прав общественный обвинитель, что слои общества, в которых сильны инстинкты собственности, делаются ненавистными по отношению к Советской власти, им, конечно, этот строй ненавистен. Он прав, но не совсем прав, когда рисовал отношение к перевороту социалистических партий: они против нас, — говорил обвинитель, только потому, что этот переворот потребовал от них личных жертв, которые они должны нести. Они могли их нести: мы видели их и в числе борцов страдающих, в числе борцов, которые служили идеям. Не в этом дело. Дело в другом: у них не было той веры в исторический прогноз своей идеи, которую поставили коммунисты, совершая этот переворот. Октябрьская революция требовала веру в нее, коммунисты ее имели, и этой верой они двигали горами. Нужно было иметь большой запас веры, для того чтобы производить величайший в мире переворот. Только эта вера могла укрепить тот новый строй, который был введен Октябрьской революцией. Но не все верили в этот исторический прогноз: у которых была вера в свой исторический прогноз, которые думали, что то, что свершается, это не приближает к прогрессу человечество. Проходят годы, и по мере того как крепнут завоевания Октябрьской революции, то те, у которых была вера в свой исторический прогноз, они присоединяются и теряют веру в свой прогноз. И с лучшей иллюстрацией показывает нам это тот процесс, который развертывается в Малом зале, когда одна партия потеряла веру в свой прогноз, и они большевиков сделали своим идеалом, и кучка другая, которая этого не признает, которая верит в свой исторический прогноз. Если за 5 лет Октябрьской революции находятся люди, которые имеют политическое воспитание, которые не в военных школах изучали структуру политической жизни, которые жили, которые дышали, для которых это было иногда единственной атмосферой, которые из-за этого шли в тюрьмы, — если они до сих пор не могут определить своей позиции, что было требовать от других в революционное время переворота?

Когда совершается февральская революция, тут пути ясны: строй нов, но он не нов вообще, он не нов для Западной Европы.

Здесь обвинитель сказал, что, войдя в «союз защиты родины и свободы», Перхуров остается монархистом. Я должен сказать, что к подсудимому политическая терминология, может быть, не подходит: по выходе в 19 лет из Кадетского Корпуса он пошел другой жизнью. Когда его спрашивали относительно того, какой политической платформы он придерживается, подсудимый ответил, что Петр Великий мог бы его удовлетворить. Тут дело не в личности. Это обстоятельство сразу устанавливает в политическом отношении — эту фигуру. Мы не можем предъявлять к нему политических требований: Перхуров военный человек, и есть одна идея, которая его захватывала, — идея национальной чести, достоинство русского народа и России, как таковой. И поэтому он вступил в «союз защиты родины и свободы».

Мы знаем, что против каждого революционного движения были контрреволюционные движения. Перхуров не участвовал в контрреволюционной работе против Советов. А мы помним, что против нас были походы многих генералов. Перхуров попадает в Москву. Он прорывается через Корниловский фронт. Это время контрреволюционных выступлений против Советов. Вспомните таких генералов, как Каледин и др., и ни в одной такой группе вы не встречаете имя Перхурова. Чем это объясняется? Чем объясняется это? Чем объясняется то, что после он фактически не работал против Советов?

Обвинитель дает очень простой и неточный ответ. Он объясняет антипатичное отношение Перхурова к Советской власти тем, что он не получил генеральства и титула «его превосходительство». Напрасно. Эта аргументация далеко не убедительна. Неполучение генеральства и потеря некоторых привилегий не создает иммунитета против свободных идей. И мне ли доказывать вам это? Ни дворянство, ни генеральство не создает иммунитета против свободных идей. Нельзя таким общим порядком разбираться, как вы разбираетесь, уважаемый противник. Я лично думаю, что, может быть, здесь играют роль моменты и личная жизнь, но вы, если можно так выразиться, слишком примитивно делаете оценку. Может быть, в этом отношении сыграла большую роль и первая встреча с Савинковым. Мне не надо вам характеризовать Савинкова: он известен. Это человек с большим влиянием на людей, и, может быть, в этом смысле встреча с Савинковым могла действительно сыграть роль того фактора, который заставил его войти в противосоветскую организацию. И на чем сыграл Борис Савинков, когда брал Перхурова к себе правой рукой? Не на Учредительном Собрании: для Перхурова вопросы политического уклада жизни играют второстепенное значение; у него была другая мысль, которая доминировала и которую прекрасно учел Борис Савинков. Это мысль продолжения войны с Германией, чтобы восстановить армию и дисциплину. Перхурову казалось, что вторжение немцев в пределы России поработит Россию. Он не мог предвидеть, что Россия спасется в нужный момент без помощи Перхурова, Савинкова и др. На этой платформе, более психологической, сошлось главное внимание Савинкова.

Необходимо продолжать войну с Германией. Кто мешает этой борьбе? Советская власть. Но ведь это свержение нужно для чего же нибудь. Читайте второй пункт программы «союза». Он ярко обрисовывает структуру мысли: восстановление армии, восстановление попранных прав командного состава и борьба с Германией. Это лучше всего свидетельствует о той психологической подкладке, которая отсюда вытекает. Цена личных жертв не играла тут никакой роли, и не им, которые привыкли к тяжелым ранениям, отравлениям газами и пр., посылать упреки, что они трусили. Если общие условия, обусловливающие гражданскую войну, можно разрешать и рассматривать не с кондачка, то вопросы в смысле психологии отдельных личностей нельзя решать так упрощенно, как делаете вы, уважаемый противник.

Когда, таким образом, для него создалась совершенно определенная психологическая база, когда для него стала ясна программа в ближайшее будущее, тогда стало ясно для него — если он станет верить в то, во что он верил, он должен действовать, и он стал действовать, и на этом основании создалось Ярославское восстание, к которому я сейчас перейду.

Я упущу общие детали: они не важны. Ярославское восстание — чем его можно характеризовать с одной стороны, какую общую характеристику можно дать этому восстанию? Советская власть, Рабочее-Крестьянское Правительство, оно боролось, беспрерывно боролось с контрреволюцией, и формы ее были совершенно различны. Вы видали ее в форме агитации, в форме разрушения народного хозяйства, бандитизма и наступления регулярной армии. Вы видите целый веер контрреволюции. Что имелось здесь в контрреволюционной деятельности? Здесь имелось: и характер этого восстания был чисто военный, и вся деятельность генерала Перхурова ограничивается этим. Он ведет борьбу совершенно открыто, совершенно честно. В больших боях, отступая последним, он руководствуется чисто военной тактикой, и вот почему прав генерал Перхуров, когда говорит, что никакого восстания в Екатеринбурге не было. То, что было там, это было не в характере генерала Перхурова. Но война как война. Война сама по себе — чудовище, но и на войне бывают обычаи, бывает, как это ни странно, человечность. Вы скажете — жизненный парадокс, я с вами согласен. Война — отрицание человечности, и все-таки она там проглядывает иногда. И с этой точки зрения вы бросили подсудимому упрек, как главноначальствующему, как личности. Я не повторю этого, потому что этот стиль не соответствует Верховному Трибуналу. Лучше всего, может быть, во время войны познается характер этого человека. Вы остановились на двух моментах — и на моменте убийства Нахимсона и Закгейма, и [на] барже. Но позвольте мне тогда повести вас не с последних моментов, а с первых в ночь на 6 июля. Они подходят к артскладу, разоружали его. Пострадал ли хоть один человек? А на войне в этих случаях обычай один и он очень понятен. Тут же ни один человек не пострадал. Таково было начало. Вы можете указать на Нахимсона и Закгейма, которые погибли в первые часы, и, смею утверждать, погибли не по желанию, не по приказу, а погибли вопреки приказа Перхурова. Это эксцесс, от которого не застрахован никто. Что это было вопреки приказа Перхурова, это показывают дальнейшие дни восстания. Вы укажите хоть одного человека, который последовал той же участи в последующие дни восстания. Я исключаю, конечно, случаи смерти от артиллерийского огня. Но что было дальше: для того чтобы предупредить самосуд, Перхуров назначает суд. Но какой это суд — представители чиновничества. Суд назначен исключительно в целях предупреждения дальнейших самосудов, жертвами которых явились Нахимсон и Закгейм, и требовать существенных гарантий — это значит не знать действительности. Но и интересно и то, что было в суде. Например, вот этот самый Греков. Судят человека, который подозревается в шпионаже. Суд признает, что он виновен в шпионаже. Во время обстрела, в период напряженной военной обстановки суд признает виновного в шпионаже достойным лишения жизни. Дают приговор на утверждение Перхурову. Перхуров милует и после же получает упреки в Казани, где ему говорят: «Ты его помиловал, а после он вас же выдавал». Этот случай иначе расценить никак не можете, но разве это единственный случай. А те 14 человек, о которых говорил тов. Денисов, они были приговорены к расстрелу, но не были расстреляны. Может быть, приговор на конфермацию не был мне представлен, — говорит на это Перхуров. Как вы вычеркнете этот факт? Вам, может быть, этого мало — я ука- жу третий факт относительно той баржи, о которой так много говорилось. С этой баржи арестованные подают сигналы. Им пригрозили, сказали, что, если вы будете сигнализировать, мы Вас расстреляем. Но ни один не был, как известно, расстрелян. Угроза же была здесь совершенно необходимой мерой.

Нахимсон и Закгейм были убиты. И не прав обвинитель, когда говорил, что он имел право расстреливать. Но было бы далеко не правильным, если бы здесь было даже право расстреливать или убивать плененного врага, но это я укажу потом на то, когда вы говорили несколько раз об уничтожении Перхурова. Потом вы говорили о несправедливостях суда. Ведь не забывайте, что тогда, повторяю, было время напряженной военной обстановки, и наладить в две недели сразу все было нельзя. Но война есть война, борьба есть борьба.

Потом вы говорили, что пленных хотели заморить голодом на барже. Там, конечно, были злоупотребления. С одного человека требовать, чтобы он следил в такой обстановке за всем, конечно, нельзя. Здесь, слов нет, злоупотребления были, но Перхуров в этом не виноват. Когда он отдал первый приказ о том, чтобы посаженных на баржу пленных кормили, их кормили. Дальше были злоупотребления, и когда Перхуров об этом узнал, он говорит: я сделал большой скандал. Была попытка подъехать к барже с продовольствием, но она не увенчалась успехом, посланный был убит. В первое время пища была подвезена, дальше баржа попала в полосу обстрела, и к ней подъехать было нельзя. Но несмотря на это, была попытка. Попытка сделана. Об этом говорит не только Перхуров, но об этом говорят свидетели. Что это значит? О чем это свидетельствует? Только о том, что Перхуров был прав. Об этом надо напомнить. Злоупотребления имели под собой другие причины, и эти злоупотребления— неизбежное зло. Важно, что это зло было вопреки его приказу.

Но ведь Перхуров, разве я буду говорить, что он не укладывается в рамки 58 статьи? Разве я буду говорить, что Советская власть не имеет права судить всякого, поднявшего на нее оружие? Советская власть — государственная власть, и всякое посягательство на нее должно караться. Это аксиома. Это — закон. Но когда, устанавливая объективную враждебность, вы говорите, что он трус, он подлец, он гнусняк, когда вы начинаете характеризовать его, как человека, он может ответить, что я был вашим врагом, но позвольте мне себя считать честным, а иначе докажите.

Чем Вы доказываете? Вылазка — предатель. А я на одну только секунду спрошу, а что, если бы это была даже не вылазка — разве это измена? Не думаю. Когда красные войска отступали от Киева, то был в первую голову отвезен штаб. Не думаю, чтобы штаб остался, когда было очень мало надежды на успех начатого дела. Разве, даже если бы это был факт, разве это не есть обычай войны, разве это не есть обычный прием, если бы это было так? Может быть, здесь было не так, а так, как говорил Перхуров. Во многом я могу упрекнуть его, но в отсутствии храбрости упрекать этого человека, который был в боях, который был два раза ранен, который был отравлен газами, который получил все боевые отличия, все боевые ордена, которые, надо сказать, раньше даром не давались. Будем справедливы. Упрекать такого человека в отсутствии храбрости значит потерять чутье в действительность. А если это так, то в чем можно сомневаться, что это была вылазка? А я укажу на один факт. Если бы человек даже вздумал бежать, в чем нет ничего особенного, стал [бы] он нагружать себя лишними винтовками? Если задумал бежать, нельзя себя связывать ни пулеметами, ни винтовками, ни обозом. Поэтому, учитывая личные черты характера, я вправе сказать, что Перхуров и здесь прав.

Я должен указать и еще на один случай; здесь интересовались одним вопросом, как Перхуров рассматривает Советскую власть. Как стан врагов — это бесспорно, и вот ему приходится занимать фронт противника. Вместе с фронтом поступает казначейство. Разве какой-нибудь противник стал бы церемониться с деньгами своего противника? Конечно — нет. А что здесь получается? Приходят — дайте два с половиной миллиона. Ему отвечают — дайте записку, иначе не дадим. И стал бы другой противник в боевой обстановке рассуждать о какой-то записке. Здесь же не настаивают на получении денег без записки. Идут обратно, приносят — вот вам записка. И в результате за пределами полученных под расписку двух с половиной миллионов все деньги остались целыми. Все предположения о переводе денег в Данилов остались только словами. Здесь все 134 миллиона остались Советской власти.

40.000 рублей. Тут как угодно: и перевернешься — будешь бит, и не перевернешься — будешь бит. Но утверждения обвинителя, что через это Перхуров сделался казнокрадом, я не понимаю.

И вот заканчивается страница Ярославского восстания, страница, наполненная ужасом, плачем, кровью, наполненная сплошным кошмаром. А разве вся гражданская война — не кошмар, и неужели всю историческую ответственность можно положить на плечи одного человека — Перхурова? Сознайтесь — это не совсем справедливо.

Кончилось Ярославское восстание. Не в качестве полководца, а скорее бродяги огородами и лесами разыскиваемый, затравленный Перхуров пробирается в Казань. Он пробрался. Он опять в своей стихии, он опять у своих. Не с точки зрения личности, своих мелких жизненных интересов, чисто шкурных, человек перебрался туда, пришел и заявил: я — Перхуров. Тот самый. Да. С распростертыми объятиями: для них он — герой. И, кажется, мог бы другой на его месте «почить на лаврах».

Вы, общественный обвинитель, упрекаете его в своем благополучии. Тут через два-три дня он получает боевой участок, держится со своей частью на первой линии фронта, и дальше начинается знаменитая эпопея, когда человек с небольшим отрядом, уверенный в правоте своей личной идеи, беспрерывно идет от Казани до Лены. Разве с точки зрения личных качеств это есть акт храбрости от отчаяния, а не акт большого подвижничества? А я хотел бы взглянуть, — если бы все это было проделано не на стороне белых, а красных, он бы не с одним орденом красного знамени вернулся в Москву. К сожалению, он был на стороне белых. И вы, сосредоточив весь свой удар по настоящему историческому делу на этой личности, вы указали на слабость своей позиции. Вы характеризовали его как личность неправильно.

Сдался в плен под видом трусости. Сдался не в Ярославле — упрек, сдался после — тоже упрек.

Чем закончилась эта эпопея? Арестом и Концентрационным Лагерем. Но чем она могла закончиться. Может быть, ему не сидеть бы на этой скамье, и, может быть, он другим заполнил [бы] страницу истории.

Он сидит в Лагере. Изъявляет желание добровольно пойти на польский фронт по призыву Советской власти. Вы здесь строите совершенно другое предположение и авансируете недоверие к нему. Почему? Потому что он был не на стороне Советской власти. Брусилов тоже не большевик, он не большой друг Советской власти, и он тем не менее принес много добра в борьбе с польской шляхтой. Это только потому, что это именно его стихия. Может быть, страницей этой он покрыл бы свою биографию. Этому было не суждено. Два раза человек пытался, два раза человек просил; результаты получились печальные.

Он переходит в Екатеринбург. Там происходит история, которая инкриминируется ему, — он там хотел организовать заговор против Советской власти. Перхуров с полнейшей детализацией, при полном фактическом напоминании времени, дат рассказал о том, что представляет собою весьма тяжелое преступление. Он совершенно спокойно рассказывает, — ему трудно быть спокойным, когда человеку в мирной обстановке, а не на военном поле приходится смотреть в глаза смерти. Я понимаю, когда человек дает другую концепцию, которая защищает его, но когда человек находится в положении, которое отрицает все это и по существу не изменяет своей личной участи, — тогда скажите, для чего и для кого это надо? Это одно заставляет задумываться. Но разве это только одно? Война — это стихия, и вдруг обвинения не в войне, а в пустячном заговоре. Он говорит: безумием было идти на этот заговор. Кто мог его поддержать? Он мог это сказать, потому что вы вспомните хотя бы Ярославскую вылазку. Он говорит — я ошибся в расчете: масса меня не поддержала. Он ошибся, но все белогвардейцы ошиблись в этом расчете: именно они думают, что революция и контрреволюция гнездится в одном человеке. И до тех пор, пока психология масс на стороне Советской власти, ни одно выступление ей не страшно. А тот момент был опасный момент. А на чьей стороне была психология масс? Когда мы это узнаем, мы можем «спокойно заснуть». Ему простительно ошибаться от незнания: не он один ошибался, все они ошиблись. Одно дело говорить в кругу своей семьи, что «большевики не дают нам житья», не дают купить картошки, одно дело поговорить на эту тему дома, посплетничать с другими, но другое дело идти открыто против этих ненавистных большевиков. Если бы вскрыть крыши домов в то время, мы увидали бы, что много было недовольства, а спросить, кто согласен идти на улицу, их было бы очень мало. И вот почему он ошибся. Я верю Перхурову. Ведь он отрицает то, что в сотни раз меньше Ярославского мятежа. Какой рассчет ему отрицать, говорить неправду, если наказание за первое преступление с лихвой покрывает все?

Весь разговор об участии Перхурова в заговоре против Советской власти в Екатеринбурге идет от Голованенко. А что, если Голованенко хотел организовать сам этот заговор и только Перхуровым хотел укрыться? Тогда какое положение. Может быть, это так, а может быть, и не так. Если это было действительно так, как говорит Перхуров, то о каком восстании в Екатеринбурге вы говорите? Ведь там никакого восстания не было. Это собираются только несколько человек, собираются и говорят, надо свергнуть Советскую власть. Поговорили, и дальше этого дело не пошло, дальше ничего не получилось. Это нельзя назвать даже подготовлением; приготовлением называется факт, когда имеются средства для этой цели, оружие и т.д. Здесь денег нет, орудия нет, никто никого не видал. Что же выходит? Разговоры и мысли одни, и только. Немцы говорят — «мысль — без пошлины» и это правильно. И я не думаю, что на эту мысль будет накладываться пошлина, да еще не по кандальному тарифу, а по тарифу смертной казни. Перхурову можно сказать: «Ты был контрреволюционер, но был верный как боевик, как солдат», и не в его характере было поднимать восстание в Екатеринбурге. Если нам основываться на мертвой букве допросов ГПУ, которые велись не особенно корректно, — нельзя этому верить. Свидетельским показаниям — по этому поводу по той же причине верить приходится довольно слабо. Здесь были слова, может быть мысли, но за этими мыслями дальше ничего не было. То, что говорит Перхуров относительно Екатеринбургского восстания, он прав. Я верю, что он хотел бежать из Екатеринбурга. Он говорит, причиной к этому была материальная нужда и боязнь ареста. Я думаю, не столько нужда, сколько именно аресты. Он хочет бежать. В вину это ему ставить нельзя. И если он хотел связаться с Колчеданом, чтобы бежать, это совсем не значит, что он там хотел поднять восстание. Это надо совсем отнести в сторону, и остается, таким образом, только одна полоса.

Но что мне просить? Обвинитель говорит: уничтожить, и больше ничего. Очень легко. Легко уничтожить такую величину, но приобрести ее, если бы у ней не такая была окраска, очень трудно. Я прошу только о сохранении жизни. Я не буду просить сохранения жизни во имя милосердия, во имя сострадания, во имя человечности — не потому что это позорно для человека, совсем не по этим соображениям: из всех остальных чувств я считаю самым светлым, честным чувство сострадания. Но я не под этим чувством буду просить. Бывают моменты, когда политическая необходимость заставляет их закрывать, но есть другое чувство, это чувство гражданского расчета. Никогда такой гражданской войны, какая уже была, быть не может. Разбита контрреволюция безвозвратно. Россия вышла победительницей. Может быть, и будет контрреволюция, но в другой форме, но в той форме, в какой она была, она погибла. Она умерла в тот момент, когда и должна была помереть. Если это так, тогда получается только один момент, который может в данном случае играть роль для суда, — интересы Республики.

Я говорю, что он был враг Советской Республики, враг открытый, но кто знает, по мере того, как укрепляется Советская власть, как осуществляются ее идеалы, как крепнет вера в исторический прогноз, поставленный в Октябрьские дни [19]17 года, — по мере этого будут изменяться психологии людей. Здесь упоминалось ими профессора Ключникова, который раньше был осведомителем Колчака и который теперь читает лекции. Разве не известно имя профессора Гредескула255 — кадета, Потехина256, тех генералов, которые вышли из суда, разве вам не ясно, что в тех генералах жизненным явлением выковывается новая психология, и если с этой точки зрения годы тюремного заключения заставят изменить психологию, — тогда какую же силу военного специалиста приобретает Советская Россия, когда он будет ее другом. Это первое соображение чисто гражданского расчета.

Но есть еще одно соображение, которое я позволю просить как последний аргумент. Он был враг. Мы уничтожили его как врага. Он теперь плененный. Это враг, у которого вырваны зубы. Здесь говорили, что честь отпадает. Тогда допустите стимул другой. Он легче поставил бы свою грудь под пулю на поле сражения. Теперь же, плененный, безоружный, он заслуживает при другой обстановке смертный приговор.

Расстрелять безоружного врага едва ли будет заслуживать чести и достоинства Советской России.

Председатель. — Объявляю перерыв до завтрашнего дня до 10 час. утра.

Заседание восьмое (утром 19 июля)

Заседание открывается в 10 час. 25 мин. Председательствует тов. Ульрих.

Председатель. — Заседание возобновляется. Слово предоставляется защитнику тов. Потемкину.

Потемкин. — Товарищи судьи.

После заключительных слов обвинителя, произнесенных в отношении подсудимого Теляковского, отчасти как защитные слова, мне остается очень мало на мою строгую задачу, — это собрать тот материал, который имеется в показаниях подсудимого и свидетелей и представить более полную картину.

Подсудимый Теляковский неизбежно должен был принять, независимо от его воли, участие в мятеже в [19]18 году. Это дает мне право, и 24 статья Уголовного Кодекса прямо говорит, что при определении виновности с точки зрения причастности лиц приходится рассматривать обстановку.

На самом деле одним из более важных общих условий, в которых развивался Теляковский, является то военное воспитание, которое должно было внушать кастовый офицерский дух. Кадетский Корпус, воспитателями в котором являлись кадровые офицеры, между прочим, и подсудимый Перхуров был воспитателем, Кадетский Корпус имел своей задачей выбить из человека все с тем, чтобы предназначить данное лицо к службе в виде пушечного мяса. Если большая часть его жизни проходила в подготовке к офицерству, то естественно, что данное лицо подготовлялось к тому, чтобы связаться с теми условиями, в которых держался самодержавный строй. Выпуски [19]16—17 годов из Кадетских Корпусов производились скоропалительно.

По окончании Павловского училища он был направлен в гвардейскую часть. В начале февральской революции, как мы хорошо знаем, большую опасность внушали фронтовые гвардейские части, и нередко они служили опасностью для рабочих Питера. Попав в такую гвардейскую часть, он шел по тому же пути узкого развития. Чтобы допустить политическое развитие, для этого нужна была возможность, чтобы он познакомился с этим. Этой возможности у него не было.

При демобилизации армии в пределах Украины он направился в Ярославль, тогда как в это время на Украине деятельно формировались украинские белогвардейские части. Были представители военных диктатур вроде Корнилова, влиявшего на настроение русского офицерства. На Украине производилось и формирование войск генерала Скоропадского257, и все-таки он не проявлял никакого интереса ни к революции, ни к контрреволюции и самым мирным образом поехал в Ярославль.

Он поступает на железную дорогу. От его кастового происхождения остается очень мало. Случайно он узнает от своего товарища об организации, какой-то организации, направленной на свержение Советской власти, и, собственно, не Советской власти, а ненавистного ига большевиков, на которое главным образом были направлены удары не только представителей «высшего» сословия, но и политических партий. Различие между большевиками и Советской властью продолжалось до [19]21 года, до тех пор, пока, наконец, даже Милюков258 допустил установление власти Советов, но без большевиков. Человеку, конечно, не представлялось возможным разобраться в том, что Советская власть и коммунистическая партия крепко и неразрывно связаны между собой. В Ярославле он натыкается на такие условия Ярославской действительности, о которых говорил совершенно ярко и правильно и тов. Васильев — представитель обвинения, и говорил защитник подсудимого Перхурова. Может быть больше, чем где-либо, в Ярославле процветала мещанская агитация. Одно из самых активных участие принимала в ней партия меньшевиков. Как бы они ни говорили того, что они готовы даже поддержать революцию, во всяком случае преступное участие меньшевиков, а также и других политических партий для нас совершенно несомненно. Товарищ обвинитель на это указывал и сказал, что это надо подчеркнуть. В нашем Уголовном Кодексе совершенно ясно говорится, что преступлением считается общественно опасное действие или опасные действия. Но если бы даже меньшевистская организация преступно бездействовала, то за одно это ее можно было бы привлечь к революционному суду Республики. Что ЦК партии не принимал в этом никакого участия, это еще не снимает с нее ответственности, потому что было бы довольно странно, что отдельные местные организации и члены партии так далеко отошли от своего устава, что встали бы в противовес. И они должны были или сейчас же конкретно заявить, что они не считают их членами партии, или же должны нести самую настоящую политическую ответственность, как сейчас несет за всю свою работу ЦК партии социалистов-революционеров. Несомненное участие меньшевиков неоднократно выразилось в том, что представители меньшевиков приняли самое активное участие в продолжении мятежа. И Савинов, и Богданов, и Дюшен — лидеры меньшевистской партии, все это яркие, представительные фигуры Ярославской организации, и в глазах своего центрального комитета они имели свое значение. Это несомненное участие меньшевистской политической организации объясняется еще и бешеной подготовкой, бешеной агитацией против большевиков; это участие отразилось на общих ярославских настроениях, и если принять во внимание, что с этими настроениями были связаны и настроения некоторой части рабочих, и если эта часть рабочих была одурачена, то что же обвинять Теляковского. Если меньшевикам удалось перешагнуть через здоровый дух рабочих, если меньшевистская организация задержала ход революционного развития, замедлила этот ход, то вступление в контрреволюционную организацию Теляковского напрашивается само собой.

Но тут властвует еще и другое чудовище, имя которому всероссийский обыватель, всероссийский мещанин, — хотя в заседании такого высокого революционного органа и не полагается прибегать к непочтительным словам. Страшного вида, с опущенным животом, с большим длинным языком я бы нарисовал всероссийского мещанина. Вот этот всероссийский мещанин почувствовал некоторое право гражданства, и в отношении таких людей, как Теляковский, это всероссийское чудовище являлось громадным фактором. Ведь не только агитация меньшевиков привлекла некоторую часть рабочих: и это чудовище вызвало известное недовольство в отношении ограниченного материального существования некоторых групп. Это тот самый «народушко», который из себя представлял и меньшевиков, и лавочников, и городскую интеллигенцию. Если мы вспомним, какие основные мотивы были против Советской власти, то увидим, что независимо от общественного положения интеллигенции, рабочих, мешочников и целого ряда основных обвинений, возводимых на Советскую власть, — мотивы эти сводились к тому, что при Советской власти жить хуже, чем при Николае II. И мещанин был способен к такому выводу, что если какое-нибудь событие произошло после первого события, то оно произошло в зависимости от этого события. Если была дороговизна, значит, она зависит от существования Советской власти. Поэтому Теляковский принимает участие в Ярославском мятеже, потому, что Советской властью недовольны все. Кто все? То мещанство, которое занимает в Ярославле одно из первых мест. Неизбежно Теляковский должен был принять то или иное участие в мятеже. Для нас не видно поводов, что активным участником он быть не мог. Он является и получает должность в команде по охране штаба. Это показывает, насколько ненужным было его участие в Ярославском мятеже. За два или за три дня до конца его посылают на боевой участок, где он в тот же день получает ранение и в тот же день отправляется в госпиталь. В этом заключается все его участие в ярославском мятеже. Причины неизбежно должны были заставить его принять участие. Степень его участия невелика, но ответственность за это с него не снимается. Совершенно правильно тов. Васильев называет его жертвой Перхурова. Да и что же, в самом деле, можно было ожидать от 18-летнего юнца. Перед его глазами была организация, которая страдала от переполнения кадрового офицерства, где чуть не генералы или полковники несли функции рабочих. И здесь степень его ответственности сливается с общей ответственностью всех тех, кто принимал участие в организации, подготовке и проведении мятежа. Отказаться от какой бы то ни было ответственности Теляковский не может. Он раскаивается и признается в своем сочувствии Советской власти. Но последнее признание настроило товарища обвинителя на обвиняющий лад. Если мы проанализируем обстановку и степень его виновности, то обвинение будет сводиться к тому, чтобы применить вторую часть 58 статьи. В своей заключительной части я никак не могу разойтись с тов. Васильевым: само собой, если человек признает свою вину, то выйти из зала суда совершенно честным он не может. Значит, приняв во внимание его воспитание и пр., даже если бы он не признавался в сочувствии Советской власти, суд вынесет ему приговор по своей революционной совести.

Председатель. — Вторично слово для ответов защитнику предоставляется общественному обвинителю тов. Васильеву.

Обвинитель. — Я, разумеется, не могу оставить без ответа некоторые замечания защитника подсудимого Перхурова: он взялся защищать не только своего подсудящегося, но и его соучастников преступления как соучастников партии меньшевиков, социалистов-революционеров и подошел к определению их участия с обывательской стороны, с обывательской точки зрения, о которой я говорил.

Они ошиблись в прогнозе своей исторической идеи. Сидят люди в кабинетах и прогнозируют. Это определение нашей немощной интеллигенции, которая, несмотря на свое образование, является в этом отношении невежественной. Дело тут все в классовой принадлежности. Рабочие испытывают на своей спине этот прогноз, и защитник оправдывает самое гнусное предательство, самый гнусный обман. Да, сугубо виноват Савинков, потому что он — обманщик класса, который употребляет он как пушечное мясо для самых гнусных целей, говоря: «Мы ваши друзья», он ведет его для разрешения задач другого класса. Верно, что и Савинков был революционер в свое время. Отнюдь не социалист, об этом мы можем с уверенностью сказать. Он боролся за торжество одного из господствующих классов. В России фактически власть принадлежала кому? Помещикам и крупным помещикам, их был монарх. Они тормозили всяческое развитие. В Западной Европе на смену ему пришел другой класс — промышленный капиталист. Мы Савинковых оценивали как социалистов-революционеров. А Вы тут обывательщину разводите и двояко рассматриваете преступления Перхурова. Вина разных Перхуровых усугубляется тем, что они начинают прилеплять себе тоже разные социалистические ярлыки. Послушайте Перхурова, — он тоже почти социалист здесь, на словах, на суде, даже готов землю распределить между всеми. Но на самом деле он даже до буржуазной революции не дорос. Вот это возражение я считал необходимым сделать, дабы защитник сознательно или бессознательно не продолжал исповедовать, проповедовать и прививать тот самый обман, которым держатся целые мещанские партии.

Для дела рабочей революции теперь нет никакой опасности. Напрасно так думает защитник Перхурова, что у нас уже все кончено. Мы не обманываем себя: нам предстоит громадная работа, нам предстоит переделка основ экономических и переделка людей. Вот это меньшинство должно переродиться. Религиозные люди говорили словами Евангелия, что в царство божие можно войти только переродившись. В царство коммунизма мы придем тоже только переродившись. Потребуются десятки лет борьбы не с такими врагами, как Перхуров, но и с самим собой. Ведь и в рабочем классе живет еще мещанин, в нем только зачатки будущего человека, и это делает его вождем революции. Мы себя не обманываем, вот почему мы иногда беспощадны в отношении тех, кто стоит на дороге.

Дальше я перехожу к защите индивидуально подсудимого. Я понимаю положение защитника. Задача его очень трудна, и я скажу, что он очень неудачно справился со своей задачей. Иначе и быть не должно. Мы судим Перхурова за действия. Что делал Перхуров до марта месяца [19]18 года, мы не знаем.

Класс как класс, и большинство принадлежащих к этому классу по своим интересам крепко связаны. С Октябрьской революцией, ясно, все надежды Перхурова рухнули. Отец его имел «хуторок» в 60 десятин. Он лишился этого хуторка. Сам Перхуров имел все ордена, он их лишился. А лишение этих привилегий для таких людей очень много значит. Какой-нибудь паршивенький телеграфистик (я извиняюсь) тоже сделался контрреволюционером только потому, что у него сняли кокарду. Учителишка провинциальный, сельский, которому раньше в пояс кланялся мужик, и он мнил себя барином, теперь тоже сделался контрреволюционером, потому что мужик ему перестал больше кланяться. Они имели маленькие привилегии и теперь, лишившись этих привилегий, чувствуют себя кровно обиженными. Дальше идут люди больших привилегий. Они тоже против нас, и они говорили таким, как меньшевики: «Вы выступайте, делайте революцию, а мы поможем вам». Это создало против нас общий фронт. Не только в русском масштабе, но и в международном собственники всех рангов объединяются точно так же, как все угнетенные всех национальностей объединяются против своих угнетателей и поработителей. Перед нами развертывается картина мировой интернациональной борьбы. Большинство даже рабочих этого не понимают. Я вполне сознательно нападал на Перхурова не только как на врага, но и как на личность. Я знаю его историю. Знаю, до какого низкого падения могут в защите своих интересов дойти представители того или иного класса. Они начинают отрицать даже и тех богов, которых они создали. Это я с достаточной наглядностью иллюстрировал на поступках Перхурова. В [1]905 году они выдумали, что революционеры получили деньги из Японии. Это была ложь. А теперь что? Они продались проходимцу Нулансу, который, по словам Маршана, не давал ни копейки Савинкову, пока тот не проявит себя на деле. В этом отношении защита ничего не провела.

Защитник говорил относительно чести Перхурова. Я должен сказать, что понятие о чести относительное. Перхуров не говорит определенно, что он убежал, а вылазку сделал со своим штабом. Он взял 100 ружей и 2 пулемета. Зачем ему брать оружие, обременять себя, если он задумал бежать? Но это небольшая тяжесть: он ведь оставил все это в лесу, а Ярославль он так не оставил. Если бы он пошел безо всего, тогда бы люди, остававшиеся там, его не отпустили бы из Ярославля. Погибнуть нужно было, если бы он хотел сохранить свою честь, и прежде всего не уходить с места одному в самый решительный момент. Это самое больное место, и защитник в этом даже не оправдал его. Я не буду говорить о тех ненужных жестокостях, которые совершались здесь, но должен остановиться на деньгах. Я как раз в речи своей ни слова не говорил о казнокрадстве. Если бы Перхуров со своим войском, а не сам один прорвался, со своей армией прорвался и не взял бы денег, — я бы сказал, он поступил глупо. Мы так оценивали поступки парижских коммунаров, когда они не наложили свои руки на государственное казначейство из щепетильности. Раз человек идет на маленькую вылазку, зачем ему деньги, а если он собирается уходить совсем, тогда действительно ему нужны деньги. Если он собирался добраться до Казани, тогда деньги ему нужны были. Он сначала говорил, что кто-то ему просто «сунул» деньги на пристани, впоследствии оказалось, что он вынужден был на эти деньги написать расписку, написать приказ о выдаче ему денег. Это свидетельствует о том, что он имел намерение отсюда уйти, чтобы спасти свою шкуру. Вся его дальнейшая деятельность явилась свидетельством боязни перед большевиками. Он только стращал за каждый выстрел со стороны красных расстрелять 10 человек пленных коммунистов. Почему он не расстрелял? Из-за трусости. Слащев не трусил. Слащев расстреливал не стесняясь, как наш классовый враг. И мы его простили. Мы Перхурова должны уничтожить, потому что он принадлежит к категории таких людей, от которых мы в будущем должны ждать много неприятностей. Надо на суд рабоче-крестьянский идти с открытой душой. Мы сумеем понять и психологию человека, мы сумеем тогда и простить. Это не слова: Республика простила многих очень тяжких преступников. Защитник пытался пустить в ход декрет о помиловании колчаковских офицеров, изъявивших желание идти против польской шляхты. Он рассуждал так, когда подавал заявление о своем желании идти на фронт защищать Советскую Республику: может быть, потом мы с большевиками покончили, а теперь ничего не поделаешь, — надо идти. Галкина, который подвизался вместе с Перхуровым, мы пощадили. Казагранди, он же Казаков, — тоже. Но Перхуров совершенно другая личность: после того, как он освободился от наказания в концентрационном лагере, он опять начинает с нами вести борьбу, как только этому представилась хотя маленькая возможность. В Екатеринбурге он подготовляет восстание. И 58 статья карает организацию восстания в контрреволюционных целях; там не говорится — контрреволюционное восстание, а в контрреволюционных целях. Да будет известно Перхурову: племянник знаменитого Богаевского — Богаевский, который завлек его в организацию, и тот зажиточный Екатеринбургский крестьянин Казанцев, определенно говорили, что Перхуров рад за то, что может взять на себя руководство восстанием и встать во главе его. Все они понесли самую суровую кару: все они погибли. Перхуров и здесь довел до гибели своих сотрудников. Перхуров — он враг наш. Перхуровых таких миллионы, они льют рабочую кровь по всему миру. Мы говорим: мы не сторонники убийства, мы отрицаем войну. Наша задача — достигнуть такого положения, когда не было бы насилья человека над человеком, но во имя этого мы берем на себя тяжкую обязанность. Диктатура — жестокая вещь. Мы вынуждены применять смертную казнь к известному разряду людей, смертную казнь, против которой мы протестуем горячее всех сентиментальных либералов и адвокатов.

Председатель. — Слово предоставляется защитнику тов. Коммодову.

Защитник. — Я говорил, что всякое преступление есть прежде всего преступление, и Советская власть должна виновных в них карать. И все преступления Перхурова укладываются в рамки 58, 59 ст. Но я скажу, что я глубоко не согласен с тем, что только борьба за привилегии заставляет сельского учителя быть контрреволюционером, потому что совершенно прав тов. Васильев, когда говорит, что учитель, получая 20—30 рублей, должен был оглядываться и от барина, и от попа, и от урядника. И если Вы хотите указать причину того, что он стал контрреволюционером, только в том, что его барином мужик перестал называть, я заранее не поздравлю Вас с успехом. Я сам начал свою карьеру в качестве сельского учителя в глухой мордовской деревушке Пензенской губернии, и я это знаю. Принадлежность к той или иной категории не создает иммунитета против свободных идей. И если Вы хотите мою мысль перевернуть, что якобы я становлюсь на защиту дворянства как класса, то Вы глубоко неправы.

Что касается существа защиты, то я не понял совершенно своего уважаемого противника: или я хорошо защищал, или я плохо защищал. В одном месте он сказал, я хорошо защищал, в другом месте он сказал, что я не оправдывал в преступлениях. Я считаю, что плох тот адвокат, который надеется, что он сознанье судьи может затемнить тем, что извращает факты. Разве я могу оправдать то, что совершено в Ярославле. Я могу найти психологическое объяснение этому. Я сам вчера сказал, что Советская власть имеет право бороться с теми, кто на нее нападает. И Вы требуете, чтобы я оправдал. Я должен найти единственное для меня обстоятельство, которое может сохранить жизнь Перхурову. Я большего не прошу. Вы когда говорите о том, что Перхуров виноват, что он под видом вылазки убег, Вы говорите, что я не привел никакого защитительного или оправдательного аргумента. Для вас не существенны все аргументы, тогда я не в силах сделать их для Вас существенными.

Если Вы говорите, что Перхуров должен был сначала снабдить всех паспортами, а потом бежать, то я должен буду сказать, что этот аргумент не выдерживает даже самой доброжелательной критики. Если бы даже Перхуров и вздумал бежать, то ведь это повседневный факт военной жизни. Ведь Наполеон тоже бежал из России, и ему принадлежит знаменитая фраза, которую он бросил во время отступления, что «от великого до смешного один только шаг». Если такие люди погибали, то что же ВЫ требуете от Перхурова, которому и в военном смысле до Наполеона далеко. Если Вы можете оправдать поведение Наполеона, то как Вы можете обращаться к Перхурову с точки зрения тяжелого обвинения.

Все эти аксцессуары я говорил только с одной целью. Я знаю, что он враг Советской власти. Если Вы сказали, что он только исключительно из-за трусости не расстреливал пленных коммунистов, то за такую трусость надо приветствовать. Если это была трусость, надо за такую трусость только приветствовать, потому что, благодаря ее, у Советской Республики остался в живых не один десяток ее преданных борцов и работников. А если Вы упрекаете его в той трусости, что он сдался не под Казанью, а на Лене, тогда его нечего упрекать в этой трусости.

Вы говорите, что Республика щадит даже своих тяжких преступников. Да, я это знаю, и если бы у меня этого знания не было, тогда я бы отказался от защиты. Но Вы говорите, что Республика его не может простить. Тогда остается только два момента: момент вредности и полезности. Плененный враг за железными решетками, без зубов, он не может быть вредным. Если хотите говорить о полезности, я могу и тут сказать. Большинство ярых врагов Советской власти теперь делаются ее служителями. Мне совершенно ясна психология Перхурова. Он сам понимает, что те массы, на которые он опирался, они изменяли ему без конца. Он ошибся в своих политических расчетах. Для него имеет большое значение, что Советская власть восстановила красную армию, свободную торговлю. Это для него имеет громадное значение. И даже с точки зрения тех причин, которые помогали ему делать восстановление в [19]17—18 году, это не дает возможности сказать, что этот человек кончен. Момент полезности, который естественно диктуется самой жизнью, он должен быть учтен. Мы не знаем, какие испытания должна перенести Советская Россия. Я не верю во внутреннюю контрреволюцию, но в случае иностранного вмешательства в наши дела Перхуров может быть нам полезен. Не забывайте еще одного аргумента: таких Перхуровых немало, и если Советская власть не накажет одного из них, она докажет, что она не мстительна, а дает возможность им исправиться.

Во имя чести Советского правительства я прошу сохранить жизнь Перхурову.

Последнее слово подсудимых и приговор по их делу

Председатель. — Подсудимый Перхуров, Ваше последнее слово.

Перхуров. — Я могу сказать только одно, что я рад, что судьба дала мне возможность встать перед судом Российской Республики. Она дала мне возможность вылить всю свою душу, осветить даже все мои помыслы во время моей работы.

Я жду не снисхождения, не пощады. Я только жду беспристрастного приговора. С мыслью о смерти я свыкся. Этот приговор меня интересует с другой стороны. Я в нем буду искать ответа на те сомнения, которые у меня зародились при моей сдаче в плен на берегах Лены — именно в своей нужности или ненужности Советской Республике. Я с самого начала своей службы глубоко был убежден, что я исполняю маленькую роль в очень большом деле. Служба эта была для России. Я отдавал этой службе все, что только мог. Во время февральской революции я оставался на фронте. Наступила октябрьская революция — я там же остался. Я считал, что эта война нужная для России, независимо от того, какое правительство сидит. Но когда мне сказали в [19]17 году, что мы не нужны, — я не мог этого понять. И вот, оставив фронт, я задал себе вопрос, нужен я России или составляю негодный элемент? Ответ на это я буду искать в приговоре. Относительно Ярославского восстания я сказал все. Относительно Екатеринбургского восстания я больше ничего не могу сказать. Я не мог там с точки зрения физической, технической и психологической сделать восстание.

Больше я сказать ничего не могу.

Председатель. — Подсудимый Теляковский, Ваше последнее слово.

Теляковский. — Я могу сказать только то, что во всех показаниях суду я был совершенно искренен. Больше я сказать ничего не могу.

Председатель. — Суд удаляется на совещание.

(Заседание закрывается в 12 час. 45 мин.)

Заседание девятое (вечером 19 июля)

Заседание открывается в 4 часа 10 мин. Председатель сессии тов. В.В. Ульрих оглашает приговор.

— Именем Российской Социалистической Федеративной Советской Республики Выездная сессия военной Коллегии Верховного Трибунала при Всероссийском Центральном Исполнительном Комитете в г. Ярославле в составе председателя тов. Ульриха, членов т.т. Денисова и Татаринцева, июля 15, 16, 17, 18 и 19 дня 1922 года, рассмотрев дело Перхурова Александра Петровича, бывшего генерал-майора, обвиняемого в том, что:

1. Вступив в марте месяце 1918 года в заведомо контрреволюционную организацию, именовавшуюся «союзом защиты родины и свободы» и состоя начальником центрального штаба союза, являлся активным руководителем и организатором в контрреволюционных целях в ряде городов Советской Республики вооруженных восстаний, направленных к свержению власти рабочих и крестьянских Советов и Рабоче-Крестьянского правительства, в осуществление чего он — Перхуров: а) поддерживал связь и руководил работой контрреволюционных организаций в городах Ярославле, Рыбинске и Муроме, снабжая их деньгами, людьми и оружием, а также через члена центральной организации Дихгоф-Деренталь имел сношение с представителями иностранных государств, склонял их к вооруженному вмешательству в деле Республики; б) разработал план вооруженного восстания в г. Ярославле и лично руководил захватом артиллерийского склада и ряда других учреждений в городе; в) в обстановке народного волнения издал ряд воззваний к населению г. Ярославля, содержавших призыв к свержению власти Советов путем насильственных действий и активного противодействия Рабоче-Крестьянскому правительству, следствием чего явились массовые расстрелы ответственных советских работников.

2. Бежав после Ярославского восстания в Казань, добровольно вступил в армию Колчака и, получив производство в генерал-майоры, участвовал в боевых действиях против Красной Армии вплоть до февраля 1920 года, когда был захвачен в плен частями Красной Армии.

3. В начале 1921 года, находясь в г. Екатеринбурге на ответственной должности при штабе ПРИУРВО, принял через офицера Голованенко предложение от белогвардейской контрреволюционной организации в г. Колчедане взять на себя руководство и организацию в г. Колчедане, Каменске и др. местах вооруженных восстаний в целях свержения Советской власти, каковые деяния Перхурова предусмотрены ст. ст. 58, 59 и второй частью 69 Уголовного Кодекса РСФСР,

— и Теляковского Всеволода Николаевича, бывшего прапорщика в том, что, примкнув незадолго до восстания к Ярославской организации «союза защиты родины и свободы», в первый же день захвата власти в г. Ярославле мятежниками добровольно явился в штаб Перхурова и принимал участие в восстании против Советской власти и Красной Армии, состоя сначала в команде по охране штаба восставших, а впоследствии находясь на боевом участке в отряде капитана Поборчего, где и был ранен, каковые деяния Теляковского предусмотрены ст. 60 Уголовного Кодекса РСФСР.

Заслушав показания свидетелей Громова, Розановой, Шутова, Бурова, Бакакина, Бурцева, Цехонского, Путкова, Седова, Пасхина, Медведева, Капитонова, Колобаева и Озерова, объяснения обвиняемых Перхурова и Теляковского и речи общественного обвинителя М. И. Васильева-Южина и защитников Коммодова и Потемкина, военная коллегия Верховного Трибунала ВЦИК нашла судебным следствием установленным, что:

1. Перхуров Александр Петрович, бывш. генерал-майор, вступив в марте месяце 1918 года в контрреволюционную организацию, именовавшуюся «союзом защиты родины и свободы», во главе которой стоял Б. Савинков, и состоя начальником центрального штаба союза, являлся активным руководителем и организатором в контрреволюционных целях в ряде городов Советской Республики вооруженных восстаний, направленных к свержению рабоче-крестьянских Советов и Рабоче-Крестьянского Правительства, в осуществлении чего он, Перхуров: 1) через члена Центрального штаба Дихгоф-Деренталя вошел в сношение с представителями иностранных государств, в частности, с представителем Франции Нулансом и представителем чехословаков Масариком, склоняя их на вооруженное нападение на территорию РСФСР и получая от них денежные средства на организацию восстании внутри Республики, т.е. совершил деяние, предусмотренное статьей 59 Уголовного Кодекса; 2) находясь в должности начальника штаба центральной организации «союза защиты родины и свободы», объединял и руководил деятельностью местных организаций союза в г.г. Ярославле, Рыбинске, Муроме, Калуге и др., поддерживая с ними связь и снабжая их оружием, деньгами и людьми. В целях идейного объединения местных организаций выработал и распространил программу организации, в которой ближайшей задачей поставил свержение существующего правительства и организацию твердой власти, непреклонно стоящей на страже национальных интересов России, воссоздание старой армии с восстановлением прав старого командного состава с целью продолжения войны с Германией, опираясь на помощь союзников, т.е. совершил преступное деяние, предусмотренное ст. 58-1 часть Уголовного Кодекса; 3) разработав план вооруженного восстания в г. Ярославле и удерживая его в течение двух недель, встав во главе его, лично руководил захватом артиллерийского склада и разоружением воинских частей в ночь на 6 июля 1918 года, и, опираясь на вооруженную силу из бывших офицеров, учащейся молодежи и городской интеллигенции, захватил в свои руки г. Ярославль, обрекая город всем ужасам осажденной крепости, следствием чего была гибель многих сотен граждан и полное разрушение одной трети города, и, войдя в тесную связь с местными лидерами РСДРП (меньшевиков) в лице Дюшена, Богданова и Савинова и с местным эсером Мамыриным, выпустил к населению г. Ярославля и губернии постановление об упразднении всех органов и постановлений Советской власти, как центральной, так и местной, а также и постановления временного правительства об организации земельных комитетов, губернских и уездных комиссаров и о восстановлении губернских и уездных земств, городских управ, волостных старшин, уездных начальников, стражников, окружных судов и пр.; в частности, в осуществление этого назначил городскую управу г. Ярославля во главе с городским головой домовладельцем Лопатиным, бывшим в этой должности до февральской революции членом партии ка-де, в составе членов управы Горелова (ка-де), купцов Каюкова и Кузнецова, присяжного поверенного Мешковского (меньшевика), Соболева — бывшего члена управы до февральской революции и, включив в нее рабочего меньшевика Абрамова, совершил деяние, предусмотренное ст. 58 — 4.1 Уголовного Кодекса; 4) в первый же день восстания допустил убийство окружного военного комиссара тов. Нахимсона и председателя городского Совета тов. Закгейма и, произведя массовые аресты граждан города Ярославля по подозрению в сочувствии Советской власти, посадив их в количестве нескольких сот человек на баржу и поставив эту баржу посреди р. Волги, тем самым обрек на мучения и голодную смерть сотни арестованных, находившихся там в течении 13 дней, т.е. совершил деяние, предусмотренное ст. 58 — 4.1 уголовного кодекса; 5) видя бесцельность затеянной авантюры, опасаясь возмездия и не получив обещанной поддержки из Рыбинска от находившегося там Савинкова и не дождавшись помощи от ожидавшегося десанта союзников в Архангельске, Перхуров вместе со своим начальником штаба генералом Афанасьевым и рядом своих ближайших помощников бежал 17 июля под видом вылазки из Ярославля и, добравшись до Казани, в то время уже захваченной чехословаками, принял активное участие в обороне города от Красной Армии, получив назначение [на должность] начальника боевого участка, в каковой должности оставался до отхода из Казани бело-чехов, т.е. совершил деяние, предусмотренное ст. 60 Уголовного Кодекса; в) с сентября 1918 года по март 1920 года продолжал вооруженную борьбу с Советской властью, занимая ответственные командные должности в рядах так называемой народной армии, а в дальнейшем в армии адмирала Колчака, состоя командиром отдельной Казанской бригады и начальником отдельных партизанских отрядов, действующих в тылу Красной Армии в Сибири, т.е. совершил деяние, предусмотренное ст. 60 Уголовного Кодекса; г) скрыв свое участие в организации мятежа от органов Советской власти и будучи принят на службу в штаб ПРИУРВО, принял в мае 1921 года через подполковника Голованенко, бывшего офицера армии Колчака, предложение вступить в контрреволюционную организацию, имевшую своей задачей, опираясь на находившиеся в районе Екатеринбургской губернии банды, поднять вооруженное восстание в целях свержения Советской власти, т.е. совершил деяние, предусмотренное ст. 60 Уголовного Кодекса.

2. Теляковский Всеволод Николаевич, бывший прапорщик, примкнув незадолго до восстания в г. Ярославле к Ярославской организации «союза защиты родины и свободы», в первый же день захвата власти в г. Ярославле мятежниками, т.е. 6 июля 1918 года, добровольно явился в штаб Перхурова и принимал участие в этом восстании, состоя в команде по охране штаба, а впоследствии находясь на боевом участке, где и был ранен, т.е. совершил деяние, предусмотренное ст. 60 Уголовного Кодекса.

На основании вышеизложенного и принимая во внимание в отношении Теляковского, что последнему не были известны конечные результаты восстания, Военная коллегия Верховного Трибунала ВЦИК приговорила:

Перхурова Александра Петровича, 46 лет, бывш. генерал-майора, окончившего академию генерального штаба, потомственного дворянина Тверской губернии, на основании ч. 1 58 ст. и 60 ст. Уголовного Кодекса подвергнуть высшей мере наказания — расстрелять.

Теляковского Всеволода Николаевича, 22 лет, бывш. прапорщика, из дворян Ярославской губернии, на основании 60 статьи Уголовного Кодекса и второй части 58 статьи того же кодекса к лишению свободы сроком на три года с зачетом предварительного заключения.

Рассмотрев вопрос о применении к осужденным амнистий предшествующих лет, Трибунал определил:

к Перхурову Александру, как активнейшему контрреволюционеру и организатору белогвардейских заговоров и восстаний, на основании пункта второго постановления ВЦИК об амнистии 1 мая 1920 года, пункта 4-го инструкции НКЮ об амнистии от 7 ноября 1920 года и пункта 4 лит. В об амнистии от 4 ноября 1921 года — амнистии не применять259.

К осужденному Теляковскому, принимая во внимание его молодость в момент совершения преступления и незначительность его роли в Ярославском мятеже и последующую добросовестную службу в советских учреждениях, Трибунал нашел возможным применения к Теляковскому амнистии всех предшествующих годов, от дальнейшего наказания его — Теляковского — освободить.

Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Председатель сессии В. Ульрих, члены — Денисов и Татаринцев.

Объявляю заседание закрытым.

Заседание закрыто в 4 часа 40 мин.

ГА ЯО. Ф. 601. Оп. 2. Д. 1541. Л. 1—149. Копия.


Назад
© 2001-2016 АРХИВ АЛЕКСАНДРА Н. ЯКОВЛЕВА Правовая информация