Джо, дорогой друг! — приветы, братство, рукопожатия!
Получил твою очередную посылку книг и газет, спасибо. И узнал, в частности, что я, оказывается, — «проданный» и «покупаемый»! — Я говорю об истменовских «реляциях»: в истерику от них я не впал.
Истмен пишет:
«Факты, переданные мною, были мне сообщены двумя друзьями Пильняка... Оба этих человека находятся в положении, позволяющим им знать эти факты лучше, чем Фриман», предположим, что и так, — тем не менее, надо полагать, что я знаю факты лучше всех вас троих. Я не знаю, что ты писал обо мне последнее время, — но «друзья» Истмена, которых, по всей вероятности, нет вообще, льют на меня, как на мертвого, хотя я жив, здоров и благодушен. Свидетельствую это обстоятельство.
Дорогой друг, разреши напомнить тебе несколько истин. Первая: самый большой «осел» — это факт, — факты упрямее басенных ослов. Вторая: человек, даже очень хорошего воспитания, сидящий под столом, когда вся остальная компания сидит вокруг стола, видит вещи иначе, чем человек за столом, — много иначе. Вторая истина решающе относится к Истмену. Двадцать седьмая какая-нибудь истина гласит о том, что с людьми из-под стола разговаривать нечего, они люди, а не собаки, зубами за ногу укусить не могут. Тридцатая истина рассказывает, что ссылки на «друзей» в просторечии называются сплетнями, родящими склоки у тех, кто такой аргументацией пользуется. Что касается меня, то я (цитирую цитированное Истменом), «не имея свободного времени для того, чтобы полемизировать с эмигрантами», — в данном случае с эмигрантами от революции, — я б оставил истменовские реляции на месте их возникновения под столом.
Стало быть, если я пишу сейчас об Истмене, то это никак не для него1. И (цитирую цитированное Истменом) — «я считаю необходимым остановить внимание читателей, которые уважают судьбы Советского Союза», — ну, хотя бы на том, что только что цитированное было написано мною как раз в разгар истории «Красного дерева», когда и в дни «Красного дерева» я заботился о судьбах Советского Союза — по силам моим и умению советского писателя.
Истмен начал свою реляцию по-американски — с денег. Истмен установил, что мой «доход исчисляется тридцатью тысячами рублей», что я считаюсь «одним из самых богатых людей в Союзе». Истмену надо это денежное исчисление не только для американского «стиля», но и для утверждения «истины», что я — и «покупаемый» по моей природе, и купленный по моему советскому положению. Но Истмен рассказывает и следующее, разговор (не только не сплетенный, но просто выдуманный, то есть чистейшее вранье) — разговор мой с редактором «Известий» И.М. Гронским2. «Богатейший» Пильняк... робко заговорил о визе.
«— конечно, конечно, — сказал Гронский, — только я не знаю, как ты устроишься с деньгами за границей. Мы (то есть большевики, что-ли?) не можем дать тебе валюту!»3
(По каким навыкам, в скобках сказать, Истмен полагает, что люди, ездящие по заграницам, должны получать деньги от правительств!?)
«Богатейший» Пильняк не имел денег. Нно... по информации Истмена:
«...здесь эта грустная история озаряется появлением доброй феи... только божественное (!?) американское (!) провидение (!!)... может объяснить прибытие в Москву в этот момент Рей Лонга...4 Деньги на поездку Пильняка появились, как манна с небес — аванс (американский!) за повесть о Волге»...
«Богатейший» Пильняк на американские деньги поехал в Америку.
«...его чествовали на большом банкете американских деятелей искусств и литературы, ознаменовавшемся обменом комплиментов между Драйзером и Синклером Льюисом... он встретил Ирвинга Тальберга, ожидающего его с пятисотдолларовым жалованием в неделю... собственный автомобиль»...
Одним словом — американский рай, автомобиль и Льюис. — Пятьсот долларов в неделю — это двадцать шесть тысяч долларов в год, — это не тридцать тысяч советских рублей, имеющих хождение только в Союзе, — это пятьдесят две тысячи золотых рублей, — американский «бог», доллары, которые по всему миру!..
Пильняк, как доказал Истмен, продаваем и покупаем. Пильняк у себя на родине поставлен «на колени». Гронский устраивал «визу для поездки заграницу, где он (Пильняк) оказался бы временно вдали от зубов “советской общественности” и имел бы возможность вести спокойное существование».
Пильняк — продаваем и покупаем. В Америке он «покупался» дороже, чем в СССР. В Америке Пильняку был рай — и Синклер, и обеды, и автомобиль.
И тем не менее, по информации того-ж Истмена (в данном случае правильной), Пильняк, вернувшись в СССP, —
«написал обвинительный акт против американского капитализма, под заглавием О-кэй».
Джо, дорогой друг, дело, оказывается, не в покупной способности рубля! — измерение морали советских писателей монетами с морали советских писателей надо скинуть, оставив ее на совести Истмена. За годы революции я раз двадцать переезжал советскую границу — до «Красного дерева» и после него: казалось бы, чего ж проще поступить так же, как поступали некие мерзавцы и предатели (и отечества, и революции), — чего проще было б остаться за границей с автомобилем, обедами и Истменом!?
Я не делал и не сделаю этого потому, что (цитирую цитированное Истменом, написанное мною в дневнике от 23-его года, коего «искренность вряд ли можно оспаривать», по Истменовским комментариям)—
«я признаю, что коммунистическая власть в России предопределена... историческими судьбами России, и, поскольку я хочу следовать этим русским историческим судьбам, я иду вместе с коммунистами».
Эта истина, коей «искренность вряд ли можно оспаривать» даже Истмену, высказанная мною одиннадцать лет тому назад, обязательна для меня и сегодня. В этом — всё, — и судьба «Красного дерева», — и судьба Истмена, в частности. Только что цитированное было высказано одиннадцать лет тому назад. Многие из тех, для кого эта истина тогда была обязательна, ныне оказались под столом. Что касается меня, для меня эта истина росла и прояснялась: теперешние судьбы СССР — это судьба всех народов; судьба коммунизма — это судьба не только Советского Союза, но — социалистического союза Земного Шара; из советского писателя-попутчика я стал писателем-коммунистом, пусть без партбилета, — и этим — и этими одиннадцатью годами, в частности, когда я, попутчик, складывался в коммуниста — я имею основание лишь гордиться.
У Истмена я узнал, что ежечасно и ежемесячно я «каюсь», «верноподданничаю» и «стою на коленях», — когда? Где? В каком воспаленном мозгу!? Что за клевета!? — или, быть-может, Истмен считает «покаяниями» все мои последние работы, потому что они стали партийнее, чем прежние мои писания? — в таком случае это дело его совести. Он некогда был коммунистом — и перестал быть им. Я некогда был попутчиком — и стал коммунистом. Это дело совести Истмена — считать покаянием то, чему он некогда верил и что он предал. Что касается меня, я никогда не изменял «историческим судьбам». И каяться мне не в чем.
Когда я говорил об «осле» фактов, я подразумевал факт, что первая пятилетка — построена, вторая пятилетка строится, — что единственная социалистическая страна на земле — Советский Союз. Это не образы, но — простые факты.
А вот реляции Истмена — не факты, и даже не образы, но — сплетня и ложь, с одной стороны, и домыслы сидящего под столом — с другой. Все разговоры о Гронском, приведенные Истменом, — ложь. Все разговоры Гронского со мной тем самым — «бренной мысли раздраженье» человека из-под стола. Проиллюстрирую самим же Истменом.
В дни «Красного дерева», в «покаянном» моем письме, когда я был и «классовый враг», и «окончательно порвал с социальной революцией» в августе 29-гo года, цитированный Истменом, я писал:
«Красное дерево» окончено 15 января 29-го года. 14 февраля я начал писать повесть (теперь я ее заканчиваю), в которую переработанными входят отдельные главы «Красного дерева».
Повесть, о которой идет речь, — «Волга впадает в Каспийское море». Вчерне она была закончена 29-го мая 29-гo года, до краснодеревых событий. Но на другой странице Истмен пишет:
«...Пильняк, находясь в крайней нужде (после “бури” “Красного дерева”), пришел к редактору “Известий” Гронскому, прося его заступиться за него перед властями... Гронский рассказал Пильняку историю с профессором Полетикой и советовал ему наново написать “Красное дерево”».
В каком месте Истмен врет?
Шумиха, созданная вокруг моего имени «Красным деревом», никакими историческими масштабами, к слову, не обладающая, сделана была РАППовцами и сделана была неумно. РАПП, по информации Истмена, — «чудовищное детище сталинизма», — оказывается «орудием Сталина в области прессы». Имею сообщить, как это, конечно, знает Истмен, о чем он молчит, что РАПП был распущен — постановлением ЦК ВКП(б): по всем вероятиям, не без участия Иосифа Виссарионовича Сталина.
Революции не делаются в бальных перчатках. Революция класса пролетариев — никак не вегетерианское занятие. Революции побеждают тогда, когда классы, делающие ее, дисциплинированы. В окопах, под пулями противника, митинговать утомительно и бесцельно. Для человека, который принял полностью революцию, дисциплина — естественный элемент революции. Для человека, который принял революцию «постольку-поскольку», и дисциплина нужна, «постольку» она не мешает их «поскольку». Человек, если он проснулся, стал с утра на голову и не заметил этого, — этому человеку будет казаться, что всё вверх ногами, всё, кроме него самого, — это относится и к людям, засевшим под стол истории. Рассказ Истмена о судьбе «Красного дерева» — это и есть «бренной мысли раздраженье» человека перспектив из-под стола, который не замечает, что не вещи вокруг него и человеческие подошвы начинаются снизу вверх, но он сам их видит вверх ногами. Такие люди — иль дураки, иль мерзавцы. Их надо — иль презирать, иль жалеть. К породе Истмена, то есть, к троцкистам, принадлежал в качестве одного из «столпов» Х.Г. Раковский: сегодня, когда я пишу это письмо, в наших газетах напечатана телеграмма Раковского, где он считает
«революционным долгом коммуниста-большевика прекратить полностью и безоговорочно идейную и организационную борьбу против руководства и генеральной линии, установленных партией на ее последних съездах, и подчиниться ее решениям и ее дисциплине».
Повторю еще раз цитированное Истменом, написанное мною в дни «погрома» (Истмен) «Красного дерева»:
«Я хочу и буду работать только для советской литературы, так как такова позиция всякого честного писателя и человека», — по Истмену это называется «покаянием»!
И тем не менее: единственная советская страна — СССР, вождь СССР — Иосиф Виссарионович Сталин. Факты.
Крепко жму твою руку, друг Джо!
БОРИС ПИЛЬНЯК
РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 78. Л. 57–59. Машинописный подлинник на бланке Пильняка. Подпись — автограф.
Назад
Интернет-магазин 
Корзина 
