Фонд Александра Н. Яковлева

Архив Александра Н. Яковлева

 
БОЛЬШАЯ ЦЕНЗУРА
Раздел третий. «ВЕЛИКИЙ ПЕРЕЛОМ» (1930 — сентябрь 1939) [Документы №№ 131–369]
Документ № 132

Заявление Демьяна Бедного в ЦК по итогам командировки в Вятку

10.01.1930

Копия

В ЦК ВКП(б)


ЗАЯВЛЕНИЕ ДЕМЬЯНА БЕДНОГО

 

Довожу до сведения ЦК:

4 января я бросил неотложные работы и помчался в Вятку, так как получил из Вятки — направленную мне через ЦК партии — настоятельную телеграмму о том, что я должен быть во что бы то ни стало 6 января в Вятке на вечере, начинающем неделю культурного творчества, что я молчу на сделанное ранее приглашение и что «рабочие-кожевники возмущены молчанием».

Надо было ехать. Приехал. Торжественности хоть отбавляй. То есть я таки и отбавил: отменил два торжественных вечера в клубе имени Д. Бедного с речами и декламациями в честь моей персоны, а встреча колоннами, объявленная в газете, не состоялась, к счастью, так как поезд опоздал и я приехал поздно ночью. HEHУЖНОГО было до излишества намечено. НУЖНОГО — ничего! Бросилось в глаза, что ни от окружкома, ни от исполкома не явилось ни одной живой собаки. На мои вопросы встречавшим меня журналистам: что же мы будем делать? Что вы мне покажете из местных достижений? Ответа не было. Некому было отвечать. Седьмого января, не зная, что делать, я после полудня — по чьему-то случайному предложению: вот съездили бы в Ленинский район к кожевникам, — поехал в этот район по невозможной дороге верст за 25 от Вятки, поехал для того, чтобы — после встречи с оркестром и приветствиями — посмотреть на завод, который нужно при первой возможности подпалить с четырех сторон, такая гадость. Вернувшись в Вятку, я держал большую речь в клубе своего имени. После речи, горячо встреченной, раздались шумные требования: чтобы я подольше побыл в Вятке, познакомился с нею. В ответ я заявил, что нет смысла мне в Вятке задерживаться, так как никто мне ничего не показывает, я не вижу здесь фанатиков нового строительства, которые желали бы похвалиться своими достижениями, я вижу пьяную, богомольную Вятку, справляющую звериным пьянством старый рождественский сочельник.

Казалось бы, после этого-то хоть кто-либо должен был вынырнуть из окружкома или исполкома. Никого! После этого я в течение этого же вечера имел два выступления, на другой день тоже три больших выступления, измотался, охрип. Но и в этот день партийно-советская верхушка играла на вятский манер пьесу «Заговор молчания». На третий день, перед отъездом из Вятки, я послал в окружком нижеследующее письмо:

 

СЕКРЕТАРЮ ВЯТСКОГО ОКРУЖНОГО КОМИТЕТА ВКП(б)

 

Уважаемый товарищ,

Вот уже третий день, как я в Вятке. Через несколько часов я уезжаю. С чем я уезжаю отсюда? С чувством горечи и недоумения. Вы задолго знали о моем приезде. Вы должны были также знать, что я приеду не для того, чтобы меня встречали на вокзале колоннами, читали в клубе стишки в мою честь и показывали примитивные клубные постановки. Во всяком случае, не это составляло цель моего приезда.

Главное должно было состоять в том, что мне в Вятке что-то покажут, чем-то похвалятся, приведут примеры творческого пролетарского соревнования, обнаружат, словом, что-то советски-ценное и вместе с тем свое, вятское, о чем такая громкая глотка, как моя, должна прокричать на весь Союз1.

Случилось же с моим приездом в Вятку нечто в моей практике небывалое: окружком и окрисполком проявили демонстративное невнимание к моему приезду, как будто мой приезд — моя личная прогулка, а не работа по заданию партии.

Я уезжаю из Вятки, не видав Вятки. Мне пришлось выступать на шести собраниях, говорить много и до хрипоты, говорить «вообще», не имея возможности коснуться специально местных достижений и недочетов, так как я был абсолютно не информирован, и встречал загадочные пожимания плечами. Эта загадка должна быть разрешена. Настоящее мое письмо в копии передается в ЦК партии для полного выяснения всего происшедшего — точнее: не происшедшего — в Вятке во время моего приезда.

Если мне будет разрешено, я вятскому партийно-советскому аппаратному поведению дам надлежащее освещение в центральном органе партии. Если такое пренебрежение партийной гласностью, такое укрывательство от «печатного глаза», такое нежелание воспользоваться не каждый день бывающим случаем показать себя с хорошей стороны перед всеми трудящимися Союза, читающими партийный орган, где должны появиться мои вятские впечатления, если все это, говорю я, есть наиболее похвальная и своеобразная черта вятского партийно-советского руководства, то эта черта должна быть прославлена.

С очень грустным приветом

 

8 января 1930

ДЕМЬЯН БЕДНЫЙ

 

После такого письма — только после него! — заметили меня секретарь окружкома и предокрисполкома, оба явились ко мне в сопровождении предс[едатедя] К[онтрольной] К[омиссии]. Это было за полчаса до отхода поезда, но беседа наша продлилась всего минут 15, так как не о чем было говорить. И секретарь, и председатель — скажу прямо — произвели на меня отвратное впечатление всей своей изворотливой, непрямой, неискренней, несвойственной хорошему большевику манерой говорить. Очень симпатичен председатель КК. Я так говорю о нем, несмотря на то, что он пытался выгородить своих компатриотов и отражал в изрядной степени их же настроение, имеющее, по-видимому, объективные основания, не сознаваемые ими самими. Я хочу сказать, что неприязненность ко мне носила не личный характер, судя хотя бы по тому, что, уходя, самый симпатичный все же ворчал: «Пропишете нас, зна-а-а-аем!.. Зна-а-аем как вы пишете!... Мастера-а-а-а!» Я отвечал: «как бы я ни писал, но я никогда не вру. Прятаться от меня незачем».

Такова Вятка сверху. Какова она снизу, я напишу в фельетоне2.

 

ДЕМЬЯН БЕДНЫЙ

10.1.30 г.

Верно: 12.1.30 г.3

 

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 701. Л. 48–51. Машинописная копия.


Назад
© 2001-2016 АРХИВ АЛЕКСАНДРА Н. ЯКОВЛЕВА Правовая информация