Архив Александра Н. Яковлева

Дорогой Иосиф Виссарионович!

Пробыл я в Москве, можно сказать, «проездом» несколько дней и не удалось мне повидать вас и поговорить с вами: заел вас пленум¹. (Впрочем, я не знаю точно, кто кого заел.)

На переселенческой суетне в Конюшенном корпусе я узнал, что вы из больших палат вернулись в ремонтированный знаменитый «флигель с вестибюлем»². Будем уповать, что он вторично не провалится. Во всяком случае, я отнесся к вашему возвращению во флигель с некоторым внутренним одобрением, вспомнив по сему случаю ценное изречение Бёрне, что «горе тому общественному деятелю, у которого завелись фарфоровые чашки»³.

Будем пить из простых, но крепких и надежных, и не бросающихся в глаза⁴.

Вернулся я в Москву в настроении довольно сумрачном. Краем уха услыхавши о пленумских дебатах по крестьянскому вопросу⁵, был на себя раздосадован до последней степени за то, что еще не написал на тему, гвоздившую мне голову с весны, о «тройке», на которой мы едем⁶. Теперь писать поздно, потому что сочтут, что я излагаю уже не свое, а готовое, бесспорное. Острейшую тему потерял. Промазал. А с пустяков начинать работу нет желания, тем более, что в голове еще есть кое-что не совсем пустяшное, за что я и примуся, никуда, даже к вам, не показываясь до удовлетворительного окончания работы. А хочется поспеть к «Октябрьским дням»⁷.

Нашел у себя на столе целых три книги разных авторов «О Демьяне Бедном». Выходит на днях четвертая⁸. И это все, как гвозди, как веревки, приколачивающие меня и связывающие. Ощущение такое, что тебе уже нельзя с прежней озорной безоглядностью писать с налету: кто-то смотрит внимательно, взвешивает, расценивает, читает между строк...

Ничто меня так не пугает, как «уважение». Значит, старость? Дряблость? Значит, пора писать поэму в 25.000 строк? Воспоминания? Чорт знает что такое! Беда, как кисло становится ото всего этого.

Чувствую определенно, что предстоящая зима связана будет для меня с каким-то переломом или чем-то в этом роде. Все время хочется быть одному, «не толкаться», закупориться и писать, писать, писать... И в то же время не пишется. То есть ужасно как трудно пишется.

А в голову лезет такое...

Был час назад на Ярославском вокзале. На перроне густо несет карболкой. — «Почему надушились?» спрашиваю.

— Пьяные заблевали.

Большая идет блевотина. Сколько на всю Расею⁹ керболки понадобится? Описался. «Керболки». Смешно. М-да-с!

Будьте здоровы.

До встречи!

Ваш ДЕМЬЯН

10/Х-1925

P.S. Ухмылялся я, читая переписку по Истменскому делу¹⁰. Я бы мог уподобиться дурашливому мальцу и болтнуть: «а я сто-то знаю, это дядя Лева¹¹ в касу насцал». Даже в переводе видел знакомый стиль. А вы хотите, чтоб дядя Лева сам эту кашу ел!

Дело ясное. И для характеристики дяди — убийственное. А характерец еще приведет. ДБ.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 701. Л. 32–32об. Машинописный подлинник. Подпись, дата и постскриптум — автографы. Пометка рукой Мехлиса: «ПБ. лич. ар. 2/ХI-25 г. М.». Пометка рукой неизвестного: «получ. в архив 9/XI-25 г.».