Архив Александра Н. Яковлева

Я обвиняю бывшего казачьего полковника Миронова и всех его соучастников в том, что во время войны Советской власти с Деникиным они, занимая ответственнейшие посты в нашей Красной Армии, подняли вооруженный мятеж против Советской власти.

Перед нами громаднейший следственный материал, из которого картина восстания-мятежа вырисовалась достаточно ясно.

В ночь на 23 августа я узнал, что в Саранске творится что-то неладное, что корпус волнуется, что Миронов произносит мятежные речи. Я предпринял все меры к мирному улаживанию конфликта. По прямому проводу я сообщил Миронову об обстановке на Южном фронте, о рейде Мамонтова. Я заявил ему, что его несогласованное выступление может принести большой вред делу защиты Советской Республики. На это последовал сумбурный и бестолковый ответ, что он «больше не может», что он «задыхается», что он намерен выступить на фронт и что он не против Советской власти. Я вызвал его в Пензу, разрешив ему даже взять для охраны с собой конвой в количестве 150 наиболее преданных ему казаков, чтобы по приезде разрешить все недоразумения и уладить дело мирным путем. Этого не случилось, ибо Миронов отказался исполнить мой приказ. Увлекая за собой корпус, он двинулся из Саранска на фронт, намереваясь соединиться с 23-й дивизией и образовать воинскую силу для каких-то ему, Миронову одному, известных целей. По пути следования происходили бои с красноармейскими частями. Я предупреждал Миронова, предупреждал комиссара Скалова, что мною будут выдвинуты сильные отряды, что я не потерплю в боевой обстановке от лица, занимающего высокий командный пост, неисполнения приказа, что настою на исполнении его, чего бы это ни стоило. Миронов, однако, не послушался. В результате сотни раненых и убитых красноармейцев. У нас нет точных сведений о жертвах, но известно, что было 4–5 стычек, причем в ход пускались пулеметы. Следовательно, с точки зрения военной, с точки зрения поведения высшего начальника, в данном случае командующего корпусом, который должен был показать пример дисциплины войскам, для Миронова нет оправдания. Этот человек, занимая столь высокий пост, оказался неспособным подчинить свою волю и свои действия воинской дисциплине и порядку. Поэтому выступление его более чем преступно. Конечно, Миронов не мог не знать, что такие действия не могут быть спускаемы. Он великолепно знал, что за такое самовольство он подлежит расстрелу. Он и его помощники, конечно, тоже не могли не знать, что, идя на такое дело, они совершают крупнейшее преступление против Красной Армии, против воинской дисциплины, против всего того, что поддерживает наши силы на многочисленных фронтах республики.

Теперь остановлюсь на личностях, действовавших в этом предприятии. Возьмем Миронова. Здесь, на суде, он чересчур скромен. Он раскаивается. Он говорит о том, что человек он неуравновешенный, что его, так сказать, толкнули на это дело, что, совершая это преступление, он не отдавал себе отчета. Но было время, когда Миронов, чувствуя за собой некоторую силу, был не таким. Он надеялся стать народным героем, чем-то вроде русского Гарибальди, разбить Деникина и отстранить ненавистных коммунистов. Тогда он умел грозить. Так, например, в своем воззвании или манифесте, где он объявлял мне войну, он пишет: «Я сокрушу, смету коммунистов, если Вы посмеете выступить против меня». Ему казалось, что он народный вождь, что за ним сила, что он может что-то такое сделать. Он забыл, что своими действиями заставляет Советскую власть снимать с фронта красноармейские части для борьбы с ним. Все заглушалось чувством гордости, власти, возможностью блеснуть, хотя и ненадолго. Анализируя весь материал по делу Миронова, я пришел к выводу все же, что перед нами не орел, а всего лишь селезень, ибо приемы, при помощи которых он увлекал за собой своих солдат, не приемы вождя. Истинные вожди характеризуются правильным пониманием обстановки, задач своего класса и бесстрашным проведением своих планов в жизнь. У Миронова же не было ни этого понимания, ни нужного бесстрашия. Я утверждаю, что никто за время нашей революции не создавал более путаной и туманной идеологии. Невольно напрашивается сравнение Миронова с блаженной памяти Керенским, который, задыхаясь, говорил: «Если Вы мне не верите, я застрелюсь». Миронов обращается к своим казакам с такой же речью, и наэлектризованная масса, конечно, кричит: «Мы за тобой, мы на все готовы» — и т.п. Когда же Миронов увидел, что игра проиграна, он даже был готов покинуть свои части и бежать. Так настоящие вожди не поступают.

Главный соучастник Миронова — Булаткин держит себя на суде трусливо, указывает, что он был против Миронова и что он пытался даже его убить. Он будто бы чувствовал себя в положении осла, находящегося между двумя возами сена, не знающего, к которому из них прикоснуться. Булаткин называет себя сочувствующим партии коммунистов. Значит, в совершенном преступлении он повинен вдвойне — как изменник своей партии и Советской власти. Этот человек, игравший двойную роль в выступлении Миронова, конечно, я думаю, никаких симпатий ни своим поведением в походе, ни на суде ни у кого не завоевал. В революционное время отношение к таким жалким слюнтяям, каким является Булаткин, редко когда бывает сочувственным. Его показания, что он не соглашался с Мироновым, что он враг его выступления, данные следователю и оглашенные теперь, нисколько не уменьшают вины Булаткина и не выгораживают его. Он должен был побороть свое малодушие, свою трусливость и ясно и отчетливо сказать войскам: «Миронов изменник, вы должны оставаться в Саранске». Такое заявление, может быть, спасло бы нас от необходимости судить четыреста с лишним человек, среди которых заведомых предателей и изменников, безусловно, меньшинство. Следовательно, и второй участник выступления Миронова не блещет никакими достоинствами. Он просто-напросто обыкновенный обыватель, плохо разбирающийся в политике и мало причастный к воинской доблести.

Из лиц командного состава и тех коммунистов, которые пошли с Мироновым, меня еще интересуют две фигуры: это фигура Дронова, который, согласно его же заявления, на Украине служил шести правительствам. Очевидно, Советской власти, потом Петлюре, гетману Скоропадскому, снова Советской власти и т.п., причем при всех правительствах он оставался на штабных должностях. Это действительно «военспец», «беспартийный», который при всяком правительстве остается на штабных должностях. Я думаю, что на этот раз он изменял в последний раз. Я останавливаю ваш взгляд на Дронове потому, что он действительно, как было сказано кем-то из свидетелей, я не помню, кем именно, являлся действительным наследником Миронова. Такие люди, как Миронов, неуравновешенные, недурные ораторы, возбудив темную массу, не в состоянии удержать ее в своих руках. Им на смену приходят деникинцы. Дронов вместе с Мамонтовым создал бы действительно фронт, единственный фронт, который может быть создан в данный момент против Советской власти. Недаром этот человек пошел с Мироновым. По его словам, он как будто бы пошел за тем, чтобы получить свое жалование за полтора месяца. Это смешно слышать из уст бывшего полкового адъютанта. Чуя авантюру, чуя возможность легкой политической наживы, он пошел за Мироновым. Здесь он держит себя скромницей, простачком. Такая божья коровка и скромница не могла бы служить при шести правительствах в штабных должностях.

Последним лицом из этой группы, которая привлекла мое внимание, является Григорьев, который весь виден в своих кратких показаниях. На вопрос, почему и за что посадили Лисина и Букатина, отвечает: «Посадили, и более никаких». Это такой человек, которому, если поручить какое-либо дело, он его исполнит и «более никаких». Я не могу упрекнуть его ни в трусости, ни в каких-либо других качествах. Он знал, что делал. Миронову он был необходим, чтобы создать дело Лисина и Букатина. Этот человек является неотъемлемым цветком в букете Миронова.

Остальные обвиняемые из командного состава в отдельности не привлекают моего внимания, и большинство из них крайне серые, политически необразованные люди, крайне разнузданные, крайне недисциплинированные. Они, очевидно, никогда не слыхали и не знали, что подчиненные не имеют права исполнять приказаний своего начальника, если они носят явно изменнический характер. В настоящее время, когда наша армия с громаднейшими трудностями в результате мучительнейших усилий освобождается от навыков кустарнического периода, периода, когда мы воевали отдельными отрядами, которыми командовали отдельные главковерхи, действия таких лиц должны быть заклеймены соответствующим словом и сами лица сметены с пути Красной Армии. Должны же мы, в конце концов, ликвидировать этот период в существовании Красной Армии, и поэтому я против них поддерживаю обвинение в полной мере. Эти люди забыли свой воинский долг, забыли торжественное обещание, которое они дали Советской власти при вступлении в ряды войск. Они пошли за авантюристом, давая здесь сбивчивые показания. Они шли будто бы на красный фронт, но по дороге дрались против Красной Армии. Таковы эти главари мироновщины.

Здесь, в зале суда, не фигурируют остальные участники мятежа. Я подразумеваю солдат комендантской команды, так называемых «янычар» Донского корпуса. При помощи их Миронов имел возможность действовать и был застрахован от всяких неожиданностей, вроде трусливой пули Булаткина и т.п. Кроме этих «янычар» обвиняются все красноармейцы, которые пошли с Мироновым. Я вижу, что командный состав Донского корпуса не заботился о красноармейцах. Идя на этот риск, на это опасное дело, они мало заботились о том, что будет с теми, кого они влекут за собой. В результате под судом находятся как те, так и другие и я вынужден, ибо иначе я не могу, требовать и для них суровой кары. Солдат Красной Армии не имеет права исполнять приказание своего начальника, если оно изменнически направлено против Советской власти. Конечно, я думаю, что суд сделает разницу в определении наказания главным лицам мироновского дела и второстепенным участникам его, но, во всяком случае, они все одинаково повинны и все должны быть судимы. Дальше возникает вопрос о той обстановке, в которой создалось дело Миронова, и об его идеологии. Миронов во всех своих декларациях ссылается на то, что, дескать, уловил стон народа, его тоску и стремления к лучшему. Он пытается доказать, что он вовсе не против «передовой революционной партии коммунистов», а что он поднял знамя восстания против «лжекоммунистов». Он говорит, что за идеи истинного коммунизма всегда готов бороться, но что лжекоммунисты своими выступлениями довели его до такого состояния, что он вынужден был схватиться за оружие и пойти почти на верную гибель. Я должен здесь рассеять это, может быть, у кого-нибудь создавшееся ложное представление, что Миронов действительно боролся со «лжекоммунистами». После анализа всех его печатных произведений я пришел к выводу, что словечко «лже-» приставлено просто для отвода глаз. Знакомясь со всеми воззваниями и декларациями Миронова, получаешь впечатление, что истинных, честных коммунистов нет, и весь материал о «лжекоммунистах» расположен так, что нет никакой грани между этими двумя понятиями; у него везде говорится только о «лжекоммунистах» и ясно, что для него других коммунистов не существовало.

Имеем ли мы право судить Миронова? Может быть, он наш непосредственный классовый враг, вроде господ из национального центра или тех, кто бросает бомбы в наших товарищей. Тогда он мог бы сказать: «Вы можете меня уничтожить, но не судить. Своего классового врага не судят.» И он был бы прав. Но здесь дело другое. На скамье подсудимых сидит вовсе не кадет. Перед нами человек, который ведет начало своей политической деятельности с Октябрьского переворота. Он одна из ветвей октябрьской комбинации, и поэтому мы имеем право, безусловно, судить его как изменника Советской власти. Поэтому я здесь с полным основанием буду разбирать и анализировать мироновскую идеологию и соответственным образом ее оценивать.

Товарищи! Все вы знаете, что уже почти два года смысл и суть нашей революции заключается в борьбе крайностей: рабочего класса, партии коммунистов и Советской власти, с одной стороны, и буржуазной контрреволюции — Деникина, Колчака, Юденича, с другой стороны. Все попытки соглашательских партий, попытки учредиловцев, попытки сторонников всяких «рад» и т.п. найти какую-то среднюю линию до сих пор оказались тщетными. Мы знаем, и всякий может это проверить на тысяче фактов, что всякая борьба, поднятая против Советской власти, железной неумолимой логикой вещей влекла к Деникину и к контрреволюции. Против нас поднимали восстание чехословаки, левые и правые эсеры, меньшевики и демократы различных толков. Все эти группы оказались в конце концов в объятиях Деникина, который смел их всех с дороги. Только он один решительный и сильный противник и кто-нибудь один — или Советская власть, или Деникин — выйдет победителем из этой страшной колоссальной борьбы. Казалось бы, что после такого опыта всякий пытающийся намечать среднюю линию, всякий пытающийся выступить на политическую арену якобы для защиты интересов многочисленного крестьянства и казачества должен был бы сугубо взвесить каждый свой шаг, хорошенько обдумать каждое свое действие. Не раз он должен был задать себе вопрос: хорошо ли я делаю, куда и зачем я иду и куда меня влекут события. Тот, кто этого не сделал, — преступник. Кто в такое время играет головами своих подчиненных, тот не вождь, а авантюрист. Авантюризмом дышит все предприятие Миронова. В самом деле, стоит послушать: «Я, — говорит Миронов в своем воззвании, — призываю в ряды своих войск всех “зеленых”, всех “так называемых дезертиров” и т.д., при помощи которых я создам грозную силу, которая сломит Деникина». Это бахвальство. Бессмысленное, преступное бахвальство, ибо никакой армии из «зеленых», людей смертельно уставших от войны, убегающих из рядов Красной Армии, никакой грозной силы, никаких боевых кадров не создать. Вы сами знали, что этот путь сомнительный, что эта сделка — обман. Вы поднимаете борьбу и против Деникина, и против коммунистов. Надо разобраться в этом деле, что это значит с точки зрения чисто практической. Миронов при помощи двух-трех полков, плохо вооруженных, объявляет войну и Деникину, и Советской власти, ибо отделить Советскую власть от партии коммунистов нельзя. Это пустая игра словами, даже не игра, а словоблудие. Далее, его социальный план насчет устройства государства в будущем. Здесь он развивает перед нами полутолстовскую, полусентиментальную мелодраму. Он, дескать, за такой строй, который вводился бы без каких бы то ни было насилий. Но кто поверит, что Вы, старый казачий офицер, который в старой войне имел почти все воинские отличия вплоть до георгиевского оружия, искренне стали на такую точку зрения. В этом можно убедиться и из дела. Он же не стеснялся грозить расстрелом своим жертвам-заложникам. Возьмем даже его теорию государства. Он хочет немедленно полной свободы для всех граждан. Он не понимает, что путь к социализму лежит через диктатуру угнетенных над угнетателями. Он не понимает, что требование свободы для всех в эпоху гражданской войны есть требование свободы для контрреволюционеров.

Вы говорите: «Я был против смертной казни при Керенском, против и теперь». Но нужно вспомнить, что при Керенском буржуазия расстреливала крестьян и рабочих, а при Советской власти расстреливают капиталистов, дворян. Мне кажется, что некоторая разница здесь есть и всякий трудящийся человек, испытавший на своем горбу всю тяжесть прежнего режима, поймет эту разницу. Вы много распространяетесь о любви к народу, о свободе, причем пишите, что народу плохо живется в России, и обвиняете в этом партию коммунистов. Вы лжете, партия коммунистов тут не при чем. Вы хорошо знаете, что мы разорены 4-летней войной, вы знаете, что наши заводы и фабрики остановились, потому что контрреволюция захватила области, богатые нефтью, углем и хлебом. Вы знаете, что с кровавым трудом Красная Армия отбивает сейчас у контрреволюции для нашего рабочего и крестьянина жизнь для Советской Республики. Вы знаете хорошо, что коммунисты тут не при чем и ваш упрек, что нынешняя власть привела народ к разорению, — жалкая демагогия, рассчитанная на невежественность слушавших Вас. Вы говорите о том, что не надо принуждать людей, что они должны делать все добровольно, что вообще весь аппарат государства должен быть ослаблен. Хорошо — но что же было теперь, если бы у нас не было Красной Армии, не было бы хлебной монополии. Истреблены были бы не только коммунисты, но и Вы, гражданин Миронов, не особенно пышно расцвели бы при генеральской диктатуре. Вы жалуетесь на то, что тяжело жить крестьянину. Это правда: ему живется нелегко, страна разорена. Но Вы не вспомнили, критикуя нашу продовольственную политику, что города обнищали, что им нечего обменивать на хлеб. Рабочий должен умереть с голоду, если Советская власть не даст ему хлеба. Явление это позорное в такой стране, где хлеб в избытке. Конечно, если аппарат товарообмена между городом и деревней нарушен, то хлеб трудно получить, но любой крестьянин лучше Вашего поймет и оценит положение. Он поймет, что если в результате голода рабочий класс, как авангард революции, погибнет и голод бросит его в объятия авантюристических партий и в городе будет свирепствовать контрреволюция, то ему не удержать в своих руках ни хлеба, ни земли, ни воли. Будет то же, что было в областях, занятых белогвардейцами. Поэтому простой крестьянин и казак будут держаться другой политики, чем его вожди в кавычках.

Пред нами не вождь, способный объединить массу, способный на революционные действия, перед нами развращенный политический недоносок, лишенный чувства ответственности, увлекающий за собой толпу, не отдавая себе отчета, куда он ведет и на что он ее ведет. Припертый к стенке, он, путая, говорит жалкие слова о коммунистах. Эти чрезвычайно скромные свойства характера и ума Миронова не помешали ему, однако, стать во главе, правда, не народного движения, а всего лишь 2–3 полков, сбитых с толку темных казаков. По дороге при стычках с красноармейскими частями он им говорил, что это банды зеленых. Кроме того, казакам было выдано по 4 тыс. руб., что пахнет подкупом. Нужно еще прибавить, что не сдана отчетность на несколько миллиончиков, предусмотрительно взятых из Саранского казначейства. Мелкое скверное предприятие, вот то реальное, что получилось от всех этих громких слов и громких деклараций.

На Дону популярность Миронова росла не вследствие его заслуг. Эту популярность он купил дешевой демагогией, дешевым приспособлением к темному казачеству, которое он отпускал домой с конями и седлами. Он говорил сумбурные речи о том, что нужно сперва освободиться от Деникина и буржуазии, а потом приняться за коммунистов. При помощи таких приемов ему удалось снискать некоторую симпатию в среднем зажиточном казачестве, которое сбивалось с толку туманными обещаниями Миронова. Этот человек говорит, что он был бы согласен вместе с большевиками бороться против Деникина, если только партия откажется от политики, которую она проводила на Дону. Какая ирония судьбы! Выступление Миронова началось с чтения того манифеста к казачеству¹, подписанного Лениным и Калининым, где говорится о том, что Советская власть, уважая самобытность казаков, не станет расказачивать Дона, но идет на Дон помочь казакам освободиться от генеральского ига. Казалось бы, что подобное заявление заставит призадуматься Миронова. Что же делает Миронов? Он, получив этот манифест, осмеял его, обругал перед казаками и выступил на фронт. Необходимо разобраться в этом. Советская власть обращается к казакам с манифестом, после которого казачество должно было настроиться более или менее дружелюбно к Советской власти. Миронов, видя, что всяким честолюбивым стремлениям его как «главы», так сказать, донского казачества приходит конец, что все его мысли стать народным вождем падут прахом, решается на преступное выступление против Советской власти. Он не хочет дать Советской России примириться с казачеством. Он спешит на Дон, не зная сам, что там будет делать. И тут ему наплевать на судьбу русской революции. Вся узость зарвавшегося честолюбца выступает здесь с полной очевидностью. Надо было спешить, ибо завтра казаки, ознакомившись с манифестом, наверное, не пошли бы с Мироновым.

Советская власть не стремится к истреблению казачества. Она только стоит за беспощадный террор против казачьих верхов и атаманов. Мы хотим мира с казаком-бедняком и казаком-середняком. Трудовое казачество в нашем лице найдет верных защитников его интересов. Если бы Миронову удалось своим выступлением облегчить победу Деникина, то интересы казачества были бы преданы абсолютно и целиком. Деникин несет с собой царя и палку. Всякий честный сторонник Советской власти рассудил бы так: положение тяжелое, опасность велика, надо напрячь всю энергию и отбросить врага. Не так поступил Миронов, — он выпускает воззвание, где говорит, что прежде чем бороться с Деникиным, нужно свергнуть коммунистов, людей, заливших страну кровью, и т.д. и т.д. Потом уже можно будет начать борьбу с Деникиным. Так может говорить только жалкий интриган, а не вождь казачества. Видя, что дело проиграно, Миронов бежит как крыса с тонущего корабля. Он готов оставить своих сторонников одних отвечать за мятеж. Смешно думать, что Миронову удалось бы привлечь на свою сторону те части Деникина, которые дерутся сейчас против нас. Руководители белой армии — все эти шатиловы, мамонтовы и сутуловы хорошо знают, чего они добиваются. Было бы наивностью думать, что без военного разгрома можно будет разложить армию врагов. Вы должны были понимать, что интересы крестьян, которые Вы взялись защищать, могут быть только тогда защитимы, когда связь рабочего класса и крестьянства не будет порвана, что крестьянство сильно в своей борьбе за землю и волю лишь постольку, поскольку оно находится в союзе с городским пролетариатом. Если бы Вам удалось эти классы сшибить лбами, то единственным результатом было бы восторжествование в России самой ужасной трехцветной буржуазной контрреволюции.

Теперь о зверствах на Дону. Из следственного материала видно, что зверства имели место. Но также видно и то, что главные виновники этих ужасов уже расстреляны. Не надо забывать, что все эти факты совершались в обстановке гражданской войны, когда страсти накаливаются до предела. Вспомните французскую революцию и борьбу Вандеи с Конвентом. Вы увидите, что войска Конвента совершали ужасные поступки, ужасные с точки зрения индивидуального человека. Поступки войск Конвента понятны лишь при свете классового анализа. Они оправданы историей, потому что их совершил новый прогрессивный класс, сметавший со своего пути пережитки феодализма и народного невежества. То же самое и теперь. Вы это также должны были понять. Вы говорите о Марксе, но смею Вас уверить, что Вы ни одной его строчки не читали. Приводимые Вами из него цитаты чести Вам не делают. Вам надлежало бы быть более скромным с цитированием авторов, которые Вам не знакомы.

Я пришел к заключению, что наличие крупного мятежа вполне установлено. Здесь, как видно, было желание еще раз разыграть комедию учредилки, нового «народного собрания», «подлинных» Советов. Советское казачество не поддержало Миронова. Командир казачьей бригады 23-й дивизии Блинов заявил мне: «Напрасно Миронов шел к нам, надеясь на нас. Если приказ об аресте Миронова был бы получен мною, то даю честное слово, что Миронов был бы арестован и ни один казак за ним не пошел бы. Казачество научено горьким опытом двухлетней войны и за Мироновым не пошло бы». Мы переживаем величайшие трудности, революция охвачена железным кольцом, наша армия выбивается из последних сил, чтобы удержать октябрьские завоевания. Наша армия начинает изживать ту разнузданность, которая процветала раньше в красноармейских частях, когда каждый начальник действовал по-своему, самочинно, кустарнически самочинным способом. Горе тому, кто в настоящий момент будет мешать изживанию этого периода! Мироновщина, какими бы маниловскими словечками она не прикрывалась, есть выражение этой разнузданности кустарнического периода.

Перед нами преступник, болтающий о счастье человечества, а на деле открывающий Мамонтову дорогу на Москву. К таким людям у нас не должно быть жалости. Сор мелкобуржуазной идеологии должен быть сметен с пути революции и Красной Армии. Я считаю, что по отношению к Миронову и его соучастникам должна быть применена самая суровая кара: ознакомясь со всем следственным материалом и судопроизводством, которое протекло здесь, я требую для Миронова, всего командного состава и всех комиссаров и коммунистов, шедших с ними, — расстрела. Для всех солдат комендантской сотни, так называемых «янычар», вину которых персонально разобрать нельзя, но которые, безусловно, виновны — при помощи их Миронов вел свои войска, они составляли личный конвой его, — требую расстрела через десять по списку. По отношению к остальным красноармейцам — расстрела через двадцать по списку, с зачислением остальных, которые не будут оправданы по суду, в тыловое ополчение, с тем что если их поведение будет там примерным, если они окажутся способными к исправлению, с переведением их обратно в Красную Армию.

Смилга И.Т. Военные очерки. М., 1923. С. 91–98.