Фонд Александра Н. Яковлева

Архив Александра Н. Яковлева

 
АЛЕКСАНДР ЯКОВЛЕВ. ИЗБРАННЫЕ ИНТЕРВЬЮ: 1992–2005
2000–2005 годы [Документы №№ 73–100]
Документ № 94

Секретные протоколы


Вечерняя Москва, 17 сентября 2004 г.

 

17 сентября 1939 года Красная армия вступила на территорию Польши. Это произошло вследствие подписанных за месяц до этого секретных протоколов, закрепивших раздел сфер влияния с нацистской Германией. СССР очень долго скрывал факт существования этих протоколов от мировой общественности и своего народа. О том, как искали и в итоге нашли эти документы, рассказывает бывший член Политбюро ЦК КПСС, академик РАН Александр Николаевич ЯКОВЛЕВ.

 

— О существовании секретных протоколов Запад узнал практически сразу после войны — и они там были опубликованы. Как они туда попали, одному Богу известно — скорее всего, через Германию. Наши, конечно, категорически отрицали их существование... ложь — короста советской системы1. Так все и шло до Съезда народных депутатов во время перестройки, на котором выступили эстонцы и предложили образовать комиссию. Сначала моей фамилии не прозвучало, потому что перед этим меня собирались назначить руководителем комиссии по событиям в Тбилиси. Я долго разговаривал с Михаилом Сергеевичем и убедил его, что проблема секретных протоколов для меня как для историка интереснее. На другой день снова выступил профессор Липпмаа, который внес мою кандидатуру, и началась долгая кропотливая работа. Мы собрали тысячи документов, работали с посольствами, искали в архивах2...

Вы верили в то, что секретные протоколы действительно были?

— Лично для меня это было ясно с самого начала. Но не было подлинников, а наши политики и историки упорно утверждали, что протоколы — это фальсификация.

На некоторых документах подпись Молотова была на латинице — тут же пошли разговоры о подлоге... Целое лето мы работали, спорили. Прибалты, естественно, настаивали на обвинительном уклоне итогового документа, но для меня было совершенно ясно, что тот состав Съезда не принял бы никакого радикального решения. Я считал, что факт существования протоколов надо признать, осудить, а вот искать виновных можно и после. В конце концов мы вышли на Съезд с докладом. В нем говорилось, что протоколы были аморальным, империалистическим деянием.

Вы показывали этот доклад руководству КПСС до того, как зачитывать его на Съезде?

— Первый вариант — да. Никто не согласился с тем, что там было написано. Доклад выслушали с аплодисментами — и завалили. Нашлись ораторы, обвинившие меня в предательстве: «Как же так, мы боролись против фашизма, а не вместе с ним... все это фальсификация и провокация».

Как Вам удалось переломить Съезд?

— Второй, переделанный вариант я уже никому не стал показывать. В кармане у меня была одна «петарда» — еще перед первым докладом мой приятель из МИДа Анатолий Ковалев дал мне акт о передаче документов из приемной Молотова в архив, где черным по белому шестым пунктом стояло: «секретные протоколы...» И подпись секретарей Молотова. О том, что эта бумага у меня есть, я вообще никому не сказал. Когда мне нужно было выступать с переделанным докладом, я поднялся на трибуну и сказал, что мне к своему прошлому выступлению добавить нечего, я настаиваю именно на нем, а потом зачитал эту «петарду». Неожиданно для меня решили прения не открывать и сразу приняли как доклад, так и постановление.

Вы представляли себе политические последствия этого решения?

— Критики постановления говорили мне, что признание и осуждение секретных протоколов — это шаг к отделению прибалтийских республик от СССР. Я понимал это, и тем не менее я считаю, что это был верный шаг. Покаяние перед народами Прибалтики было необходимо для нравственного оздоровления.

Знал ли Горбачев о том, что протоколы существовали?

— Меня несколько удивляет, что и Горбачев, и Шеварднадзе неоднократно говорили, что протоколов не существует, что их искали и не нашли. Дело в том, что, когда все-таки нашлись оригиналы, закорючка Горбачева на них была. Не знаю, то ли он забыл, то ли еще что-то. Но он их читал.

А когда их нашли?

— Уже при Ельцине. Я тогда работал в Фонде у Горбачева, и однажды мне позвонил Ельцин: «Александр Николаевич, нашлись документы, приезжайте, забирайте». Попросил меня собрать пресс-конференцию. Я согласился. Но на пресс-конференцию собралось очень мало журналистов, причем в основном начинающие. И после нее почти ничего не напечатали. Меня это поразило: политический вопрос, который повернул историю нашей страны и Европы, нашей прессе оказался неинтересен.

Мне неловко задавать профессиональному историку вопрос в сослагательном наклонении, но что было бы, если бы Молотов и Риббентроп секретных протоколов не подписывали? Началась бы вообще Вторая мировая война?

— Началась бы все равно. Ее хотели обе стороны, только, как я думаю, Сталин собирался ее отложить, потому что не был к ней готов. Изучая документы о степени готовности СССР к войне, я удивлялся лишь тому, что мы оказались под Москвой, а не под Владивостоком.

Если бы пакта и протоколов не было, а Германия напала бы на Польшу первого сентября 1939 года, Англия и Франция наверняка стали бы куда более сговорчивыми на переговорах с СССР?

— Бесспорно. И война, скорее всего, не протянулась бы до 1945 года, а закончилась бы раньше и куда меньше жизней бы унесла.

 

В небольшом здании, где находится рабочее место Александра Яковлева, очень мало свободного пространства. Сейчас практически всю свою жизнь он посвящает изданию книг с документами и свидетельствами двадцатого века. То, что эти книги издаются, хорошо. То, что они лежат мертвым грузом, плохо. Второе — печальная характеристика сегодняшнего общества.

 

— Мой личный опыт говорит о том, что события двадцатого века еще преподнесут нам сюрпризы. Еще очень много скелетов в шкафах. Конечно, много документов уничтожено, но все уничтожить очень трудно. Хрущев попытался в свое время уничтожить документы о собственных злодеяниях в сталинские годы, центральные архивы вычистил, но многое осталось, в том числе — на местах.

Насколько изучение истории великих войн и трагедий двадцатого века актуально для современных людей?

— Чем больше я живу, тем больше убеждаюсь, что знание подлинной нашей истории является фактором номер один для оздоровления страны. Пока мы не будем знать, что с нами произошло, мы останемся рабами, стадом. Пора понять: народ, обманутый в 1917-м, впавший в нищенство и в бесправие, до сих пор не способный на покаяние, не имеет будущего. Только честное признание, что было и чего не было, подвигнет нас в когорту героических народов — покажет, что мы и это сумели преодолеть. Тогда мы сможем гордиться своей страной и своим народом. А мы вместо этого продолжаем петь гимн «Нас вырастил Сталин»3.

Знакомы со школьными учебниками истории?

— Сталкивался.

Как впечатление?

— Были более-менее приличные, хотя и далекие от совершенства, но и их убрали. Много мусора, говорят. А мусором оказались репрессии, сталинские преступления. В нынешних учебниках говорится только о каких-то перегибах, и так, мельком.

Но, может быть, так и надо? Когда в девятнадцатом веке возникло массовое школьное образование, оно первым делом стало воспитывать националистов и даже шовинистов. Это было в Европе, это было и у нас, и это естественно.

— Ничего естественного тут нет. Я не понимаю, когда кричат о любви к родине. Представьте себе человека, который вышел на улицу и начал орать «Я люблю свою маму».

Маме было бы приятно.

— А все остальные сказали бы: «Чего орешь? Это ж само собой разумеется». Так и с родиной. Но я люблю ее страдальчески, потому что она еще страна рабов.

А кто она, родина? В 1991 году часть сыновей и дочерей СССР решила: «Нет, ты не моя родина, у меня другая».

— Да Вы что думаете, украинцы когда-нибудь считали СССР родиной?

Я в этом не уверен.

— А я уверен, что не считали.

А родина считала их своими?

— Да не родина, а Москва, а это — не родина.

А что?

— Да просто груда камней, в которой живут люди власти и для которых власть — это все, и все делается для сохранения этой власти. Я, дорогой мой, был у власти, знаю, что это такое и какова там степень заинтересованности в нуждах народа. Сплошная демагогия. Никакого СССР не было — как была Российская империя, так она и оставалась.

 

Александр Яковлев находился в верхушке руководства КПСС, но ушел в отставку еще до краха партии в августе 1991 года. Распад Советского Союза он наблюдал чуть со стороны, но очень многие упрекали за то, что он произошел, в том числе и его.

 

Предположим, мы открываем все шкафы со всеми скелетами. Где гарантия, что, допустим, башкиры не скажут: «Нет, это плохая история, такая плохая история не может быть нашей, это история русского народа. Вы плохо себя вели, Вы это сами признаете, но мы-то — хорошие. Давайте у нас будет отдельная родина и отдельная история, в которой мы ну ни в чем не виноваты». С прибалтами это, по сути, и произошло — они вдруг оказалась ни в чем не виноваты, а виноваты только мы.

— Тут Вы правы. Я неоднократно публично говорил о том, что когда в странах Восточной Европы начинают обвинять руководство СССР, то забывают о своих собственных документах, которые они писали в ЦК. Некоторых из них приходилось останавливать в их позывах, когда они в своих республиках врагов народа после войны искали. Понятно, что они ориентировались на Москву, но делали-то они! Меня, конечно, возмущает, когда они начинают кивать только на нас. Мы были под таким же сапогом, как они. Я как-то говорил со своими друзьями-латышами, они начали благодарить меня за то, что я помог им спастись от русского большевизма. Я говорю: «Нет, а вот я вам этого спасибо сказать не могу. Почему ваша латышская дивизия подавила эсеровский мятеж в Москве4

Памятник красным стрелкам в Риге стоит. Был недавно, видел...

— Ведь это они Ленина охраняли. Боялся Ленин поручить свою охрану русским. Нынешние латыши смеются. А я им говорю, чтобы они разобрались в себе.

Но они этого не торопятся делать.

— Сделают.

Когда?

— Придет время, когда радикализм перестанет быть модой, когда надоест кричать. Я знаю многих латышей — мы перезваниваемся, книжку мою издать собираются, — но то, что я им говорю, им никто не говорит. И они на меня не обижаются. Нормальные люди. Разберутся когда-нибудь.

Вот Вы все время призываете к покаянию. Но США какими были в семидесятые, такими, по сути дела, и остались — самоуверенными и совершенно не склонными к покаянию. Есть ли вообще смысл заниматься собственной совестью в условиях современной геополитики?

— Я знаю США, объездил вдоль и поперек. У них другая история, и такой мудрый человек, как сенатор Фулбрайт, целую книжку написал: «Самоуверенность силы» (Arrogance of Power). И это правда. Причем он сам, видимо, не ожидал, какую правду он написал. Каждый из американцев в отдельности — нормальный, свободный, здравомыслящий, но стоит им собраться впятидесятером — ну патриоты, прямо противно слушать. Флаги, значки — целый спектакль. Они очень быстро этим заражаются, но сравните, какими патриотически-злобными они были в начале Вьетнама и как они проклинали войну в конце. И с Ираком так же будет. И когда Буш сойдет, мало кто вспомнит о нем.

Вообще-то в Америке никчемными президентами считаются не те, кто войны начинает, а те, кто их заканчивает.

— Да, но это общемировая практика. По всему миру стоят памятники не тем, кто потерпел поражение, а тем, кто победил, то есть убил больше людей. Почему? Да потому, что мы еще варвары, и если мы убиваем друг друга, значит, живем в эпоху варварства.

Так совместимо ли с этой эпохой варварства такое понятие, как покаяние? Зачем его культивировать в родном народе, если выясняется, что остальные народы этим вирусом не заражены?

— Нет, все народы одинаковы. В каждом есть разные взгляды, в каждом есть совестливые люди. Слава Богу, что и у нас теперь появились разные взгляды и можно быть совестливым. А способность к покаянию — это и есть совесть.

Но и правительства тоже одинаковые, им-то совесть точно не нужна.

— Все правительства по определению авторитарны. Но разница в том, что в Англии или Франции авторитарный чиновник, который готов стать Сталиным, ограничен законом и его могут схватить за хвост за нарушение закона. У нас же этих ограничителей нет — законы есть, но они все, как шашлык на шампур, нанизаны на чиновника.

Инструкции, а не Конституция, у нас прямого действия.

«И если закон стесняет тебя, сними его со стола и положи под себя»… Только ведь закон и совесть — это же тоже разные вещи. Барин у того же Салтыкова-Щедрина как спрашивал? «Как вас судить, по закону или по совести?»

— Да, и барину отвечали — «по совести». Потому что если умрет совесть, умрет и нация.

Я понимаю уязвимость этой своей позиции, но есть еще немало случаев, когда люди помогают друг другу. Совесть — не сухая трава или бензин, ее выжечь невозможно. Совесть — это и есть люди. А бессовестность исповедуют нелюди, хотя они часто и притворяются людьми.


Назад
© 2001-2016 АРХИВ АЛЕКСАНДРА Н. ЯКОВЛЕВА Правовая информация