Фонд Александра Н. Яковлева

Архив Александра Н. Яковлева

 
АЛЕКСАНДР ЯКОВЛЕВ. ИЗБРАННЫЕ ИНТЕРВЬЮ: 1992–2005
1994–1999 годы [Документы №№ 25–72]
Документ № 54

«Фашизм прост, как палка, поэтому с ним так сложно бороться»


Литературная газета, 9 июля 1997 г. Беседу вел Ю. Соломонов.

 

Александр Николаевич, в этом году у Вас своеобразный юбилей: двадцать пять лет назад в «Литературной газете» была опубликована ваша ставшая скандальной статья «Против антиисторизма»1. На мой взгляд, это был поступок по тем временам дерзкий. Не зря же Вы вылетели из ЦК... Вообще, как все было? Откуда в Вас вдруг возникло желание такое написать?

— Дело в том, что в то время в печати все чаще стали появляться статьи, попахивающие шовинизмом и национализмом. Я один раз написал записку, два... Понимаете, какая вырисовывалась закономерность... Появляется, скажем, в московском «патриотическом» издании шовинистическая статейка, и тут же в союзной республике, задетой публикацией, печатается материал антироссийского, антирусского толка. И наоборот — стоит республиканским «патриотам» самовыразиться на страницах местной прессы, как тут же их «двойники» из России дают отповедь. Кроме того, стали появляться статьи об исторических фигурах той или иной нации...

Что же в этом скверного? Вам наверняка скажут, что это было начало национального возрождения республик, задавленных имперской политикой Кремля.

— Сказать-то непременно скажут. Но ведь любой интеллигентный человек способен отличить национальное возрождение от махрового национализма. Кстати, авторами статей, о которых я говорю, выступали как раз интеллигенты, литераторы, историки. Это были первые попытки втянуть народы в межнациональные дискуссии.

Может, поэтому я и решил написать такую статью.

Конечно же, я действовал в рамках тех правил, которые тогда существовали, и потому давал читать свои тезисы коллегам, разумеется, самым уважаемым мной.

Говорили разное. Борис Панкин, чрезвычайно уважаемый мной главный редактор «Комсомольской правды», написал свои соображения, еще несколько человек давали мне свои советы.

Когда я показал материал помощнику Брежнева Александрову-Агентову, тот настоял на марксистской преамбуле. Я согласился, так как понял, что без соответствующего ритуального оформления моя работа никогда не увидит свет. Давали советы и другие люди.

Потом статья оказалась у главного редактора «Литературки» Александра Борисовича Чаковского. Он-то за нее и ухватился крепче других. При этом спросил: «А ты знаешь, что тебя за это могут снять с работы?» Я, помню, что-то промямлил насчет своей догадливости, но, честно говоря, в правоту этого прогноза не очень-то поверил. А главное — хотелось, чтобы это было напечатано.

Но Чаковский не был бы Чаковским, если бы не сказал: «Извини, но я тоже подставляю свою голову, поэтому позволь мне показать материал Демичеву».

Демичев сказал, что не советует это печатать. Но и не запретил.

Чаковский этим и воспользовался. Конечно, он сам занялся редактированием и сокращениями. При этом волновался, надо сказать, больше, чем я...

Короче, напечатали.

Через неделю Чаковского пригласил к себе секретарь ЦК Кириленко и сказал, что главный редактор подвел и себя, и Центральный Комитет, поскольку всем известно, что Яковлев — работник этого учреждения. Таким образом, становилось ясно, что руководство против того, чтобы подобные темы обсуждались в печати, а значит, и в обществе.

Интересно, что Демичев так никому и не сказал, что читал статью до публикации.

Но реагировало не только начальство — я стал получать письма. Примерно более четырехсот писем пришло в поддержку моей позиции. Я, конечно, радовался, что критических откликов крайне мало. Но оказалось, что все несогласные писали не мне, а выше. Привитый сталинизмом рефлекс доносительства, он ведь по сей день живет. А двадцать пять лет назад доносительство было возведено в ранг патриотизма.

Позвонили от Суслова. Спросили, получаю ли я через редакцию отклики. По их просьбе я отправил в ЦК всю почту. Так она там и сгинула. Если бы сейчас эти письма отыскать, то можно было бы понять, как еще в товремя люди чувствовали опасность шовинизма, национализма и антисемитизма.

Дальше события развивались так. По какому-то поводу я вместе с другими работниками оказался на совещании в кабинете Брежнева. И Леонид Ильич с присущей ему отеческой заботой вдруг обратился ко мне: «Ты чего там написал?» Я ответил. «Чего ж ты меня не спросил?» — поднял брови Брежнев. Я стал объяснять, что выступил в печати как частное лицо. «Ты это брось, — сказал Леонид Ильич, подойдя ко мне сзади. Положив мне руку на плечо, он изрек: — Вот на этом и закончим».

После совещания друзья стали меня поздравлять с тем, что пронесло. Черта с два! Спустя некоторое время мне сказали, что Анатолий Софронов якобы ездил к Михаилу Шолохову и привез от того письмо, осуждающее мою статью. Потом один из помощников Брежнева сообщил, что поступило письмо с Украины, инициированное Шелестом: украинские литераторы били тревогу, при этом особенно волновались не за украинский народ, а за то, что я обижаю «старшего брата». Затем такое же письмо от узбекских писателей с резолюцией Рашидова, и в нем тоже страшное волнение за то, что Яковлев оклеветал великий русский народ. Такая вот трогательная забота и неподдельная любовь к россиянам. Чем этот роман закончился, мы сейчас видим. Точно так же сегодня можно убедиться и в том, был ли я прав в самой постановке проблемы. Ведь в тех верноподданнических доносах писателей говорилось, что я поднял несуществующий вопрос.

Пришло письмо из Ленинграда от некоего Выходцева. Это был уже целый теоретический труд с многочисленными цитатами из Маркса, Энгельса, Ленина.

Мне эти сорок страниц дали прочесть. Элементарное околонаучное словоблудие, цель которого — доказать, что Яковлев не только не прав, но и вообще он не марксист.

А марксистом-то я, к сожалению, был в отличие от тех, кто решал мою судьбу. Им-то было достаточно того, что «теоретик» Выходцев наплел из цитат. В те времена особо ценилось, когда «непонятно, но здорово». И вот на секретариате ЦК меня все же решили «проработать». Кириленко немедленно оборвал того, кто докладывал суть моих теоретических ошибок: «Эту тягомотину можно не зачитывать!» То есть секретарей ЦК волновало не содержание, а форма: собрались, заслушали, постановили.

Однако на том секретариате меня еще с работы не сняли. О том, что уволен, я узнал, когда лежал в больнице. Вот с той поры я и стал «русофобом», «евреем», «агентом ЦРУ» и т.д.

Позже, уже после Вашего возвращения из десятилетней ссылки в Канаду, после августа 91-го2, В. Крючков обвиняет Вас в связях с иностранными спецслужбами3. А он ведь не бабушка с рынка, а бывший председатель КГБ СССР.

— Знаете, после обвинений Крючкова Генпрокуратура по моей просьбе завела дело и несколько месяцев дотошно проверяла все эти бредни Крючкова. Допросили десятки людей, в том числе бывших председателей КГБ Виктора Чебрикова и Вадима Бакатина. Понятно, что Крючков занялся клеветой. В Генпрокуратуре посоветовали подать в суд. Я вначале этой идеей увлекся, а потом стал думать: ну, получит обидчик пять лет, будет сидеть. А мне от этого что? Счастья прибавится, здоровья? В общем, не стал судиться. Такая вот интеллигентская рефлексия. Хотя и понимаю вред такого прощенчества для демократических процессов. Уж кто-кто, а национал-большевики такую жалостливость будут толковать совершенно иначе — испугался, мол. Они-то уж точно никого не пощадили бы...

А что Вы сейчас скажете про ту свою статью? Вы чувствуете себя в некотором роде пророком?

— Сейчас я вижу, насколько она была консервативна и где-то даже кондова, но по тем временам, как видите, бомба. С другой стороны, к глубокому сожалению, я оказался прав. Но это тот случай, когда своим пророчествам радоваться не хочется.

Александр Николаевич, но, наверное, нельзя не согласиться с тем, что в исканиях литераторов той поры была своя правда и своя польза. Возьмите ту же деревенскую прозу...

— Но с писателями-деревенщиками я вовсе не боролся, напротив, активно их поддерживал. Федор Абрамов, Валентин Овечкин — с ними я встречался не один раз. А раннюю прозу Василия Белова просто боготворил! В произведениях этих писателей была боль за уничтоженного крестьянина, за угробленную, советской властью уничтоженную деревню. Как раз за поддержку «деревенщиков» мне тоже перепадало. Мы-то говорим не о них, а о тех, кто, спекулируя на теме, на реальных бедах народа, протаскивал другие, далеко не безвредные идеи, идеи национального фанатизма.

Вы могли себе представить, что спустя двадцать пять лет в России появятся свои фашистские формирования, что страну заполонят национал-социалистические издания, что с национал-патриотами начнут сливаться коммунисты? Зюганов перед многомиллионной аудиторией разглагольствует о том, что надо-де следить за национальным составом правительства. Президент Ельцин целуется с Лукашенко, с человеком, который публично восхищается тем, как Гитлер возродил экономику Германии и навел в стране порядок.

Что происходит с Россией, Александр Николаевич?

— Знаете, в такой ситуации мне крайне неприятно выговаривать фразу «А я ведь вас двадцать пять лет назад об этом предупреждал». Но мы действительно запустили страшную болезнь, вовремя не удалили раковую опухоль.

А разве нельзя было с этим начать бороться, скажем, в начале перестройки, когда КПСС стала реформироваться? В том же ЦК мне приходилось общаться с умными, все понимающими людьми. Знали они о том, что происходит, и тоже серьезно тревожились.

— Все зло здесь заключено не в отдельных людях, а в таком серьезном явлении, как двойственность власти. Ее имманентное свойство — говорить, провозглашать одно, а делать совершенно другое, прямо противоположное. Разве КПСС не объявляла себя первой интернационалисткой, крепящей дружбу между народами? А на деле? Разве мы не знали, что были учебные заведения, в которые по негласным распоряжениям либо не принимали евреев, либо ограничивали их прием, и за этой нормой внимательно следил КГБ... И вообще сколько судеб сломал этот пресловутый пятый пункт4! А газеты в это время трещали об интернационализме. И такое двуличие было не только в национальном вопросе.

Если мы почитаем решения последних съездов партии, у нас голова закружится от того, насколько верной, мудрой и человечной была намечаемая КПСС политика. Тут вам и свобода, и демократия, и интернационализм... Песня! Но делалось-то все наоборот.

Возьмите материалы XXVIII съезда КПСС. Да это же почти полностью программа социал-демократической партии. Но на деле-то стала проводиться политика еще более реакционная, чем прежде.

Такое ощущение, что в советское время были две партии — одна публичная, другая подпольная. Последняя как раз и чинила все эти безобразия, прокладывала дорогу нынешнему фашизму.

Александр Николаевич, не знаю, как Вам, но лично мне кажется слегка странным, что в России, пережившей такую страшную войну, весьма спокойно воспринимаются русские фашисты. Если оставить в стороне полемику о духовном родстве фашистской идеологии и коммунистической (об этой близости много написано и сказано), то в чем причина этого спокойствия? Мне-то кажется, что как раз Великая Отечественная притупила наше отношение к нашему фашизму. Он для большинства россиян до сих пор представляется в виде захватчика, солдата в мышиного цвета мундире, каске и со «шмайсером» наперевес. Вот этот говорящий на ломаном русском языке для нас — фашист. Остальное — выдумки рефлексирующих интеллигентов. Не может, мол, в стране, сломавшей хребет Гитлеру, возникнуть нечто подобное. Как-то с трудом мы осознаем, что Гитлера Германия добровольно выбрала своим вождем, что активнее других его поддерживали, например, школьные учителя, что фашизм — это особая психология, способ мышления.

— Да, очень сложный вопрос. Я могу судить по себе. Мне, участнику войны, воевавшему с конкретными носителями этого зла, тоже было крайне трудно. Да и читая писания наших «патриотов», я длительное время пытался ответить на вопрос, куда и кому они торят дорогу. Некоторые мои друзья объясняли их пафос искренней болью за Россию. Увы. Любое рассуждение о сложностях бытия сводилось у этих «инженеров человеческих душ» к поиску виноватых. Виновниками всех бед оказывались евреи, масоны, космополиты, агенты ЦРУ и мирового капитала, интеллигенты, а наше время добавило к этому набору еще и демократов, «лиц кавказской национальности».

Образ врага всегда дает возможность не думать, не искать истинных и серьезных причин того или иного явления. Вот эти фантомы иррационального сознания рождают все — крестовые походы, охоту на ведьм, кампании по борьбе с космополитами, путчи и т.д.

Как-то я прочел в одной газете биографическую справку о генерале, исповедующем патриотические взгляды, что само по себе могло бы быть достоинством, если бы не коротенькая фраза в конце: «Верит в истинность “Протоколов сионских мудрецов”»5. Это сразу все переворачивает — не родину человек любит, а всего лишь занят поиском мифических врагов. И потом ведь это не полуграмотная тетя Нюра, а боевой генерал, командовавший до недавнего времени военным округом. Где гарантия, что в один прекрасный момент ему что-нибудь не померещится и он не выведет войска из казарм? А может схватиться и за тактическое ядерное оружие...

— Конечно, невежество — страшная разрушительная сила. И когда человек, закончивший несколько академий, не удосужился изучить историю известной провокационной фальшивки — это печально. Но мне-то кажется, что идейные вдохновители «патриотических сил» все прекрасно знают. Они просто дурят людям головы. Плохо живущему, измотанному человеку невольно хочется простых объяснений сложности мира, а главное — и простых решений. А на этом и строится вся фашистская пропаганда — на простых решениях сложных проблем. Зачем, к примеру, вникать в сложности экономической и финансовой политики, предлагать свои модели выхода страны из кризиса, когда можно глубокомысленно изречь: «Что-то многовато у нас в правительстве людей со странными фамилиями...» Или: «План по уничтожению русского народа вступил в действие». И все! Дальше, как говорится, хоть стой, хоть падай. Как же надо не уважать свой народ, чтобы утверждать, будто он бедная жертва империалистического или еврейского заговора!

Фашизм прост, как палка. Поэтому с ним сложно бороться.

Но, повторяю, я уверен, что многие идеологи национал-патриотизма не верят в то, что говорят народу. Вы думаете, они так уж боятся продвижения того же НАТО на Восток? Черта с два! Им это выгодно. Чем сильнее будет антинатовская истерия, тем больше шансов у национал-большевиков взять власть. Я недавно выступал перед западными политиками и говорил о том, что продвижение НАТО помогает нашей внутренней реакции. Нам, как я считаю, надо бояться именно этого, а вовсе не военной угрозы извне. И в этом смысле НАТО помогает зюгановым и баркашовым бороться с российской демократией и реформами.

А наша власть, такая бедная, несчастная, не знает, как себя вести. То ли с оппозицией против НАТО, то ли с НАТО против российских «ястребов». Вообще, политика нынешней власти — как она Вам?

— Меня, несмотря на то, что я избранный курс поддерживаю, не устраивает многое. Общее замечание я бы вывел такое: из начатого мало что доводится до ума. Нет того, что можно было бы назвать результатом. Возьмите время перестройки. Можно перечислить конкретные дела. Окончание «холодной войны», появление свободы слова и печати, альтернативные выборы и т.д. А сейчас что?

Сколько лет идут разговоры о военной реформе! Пока меняются министры и идут пустопорожние споры, в армии растет напряжение. То же самое с судебной реформой. А земельная! Никуда не продвинулись. Как не было частной собственности на землю, так ее и нет. Создание среднего класса... Где он, этот класс, основа демократии и реформ? Пока в стране будет преобладать люмпенизированное население, существует реальная опасность прихода к власти фашизма. Эта политическая азбука никак не усваивается нынешней властью.

А в это же время коммунисты и элдэпээровцы тормозят в Думе многие законопроекты. Их пугает появление среднего собственника, частного человека. Им нужен люмпен. Как социальная база для новых революций. К сожалению, власть в этом вопросе часто оказывается бездумной пособницей оппозиции.

Кстати, в деятельности прессы меня тоже многое не радует. Без ложной скромности скажу — некоторый опыт защиты журналистов, руководителей изданий от самодурства коммунистической власти у меня есть. И, конечно же, хорошо, что сегодня мы имеем свободу печати. Но пресса как бы присоединилась к государству по проблеме прав человека. Она первая нарушительница прав человека. Она беззастенчиво влезает в личную жизнь политиков и простых граждан, она публикует бездоказательные обвинения, она напрочь забыла о презумпции невиновности... Я не к цензуре призываю, а к тому, чтобы журналисты слегка себя остудили, стали бы более самокритичными и профессиональными.

Впрочем, разве это относится только к журналистам?

Иногда меня спрашивают, чему я поклоняюсь.

— Сомнению, — отвечаю.

Если нет сомнений в собственной правоте, человек мертв. А журналист — тоже человек.


Назад
© 2001-2016 АРХИВ АЛЕКСАНДРА Н. ЯКОВЛЕВА Правовая информация