Фонд Александра Н. Яковлева

Архив Александра Н. Яковлева

 
АЛЕКСАНДР ЯКОВЛЕВ. ИЗБРАННЫЕ ИНТЕРВЬЮ: 1992–2005
1994–1999 годы [Документы №№ 25–72]
Документ № 39

Бунт люмпенов и судьба реформ


Вечерняя Москва, 23 марта 1995 г. Беседу вел В. Мотяшов.

 

Александр Николаевич, в последнее время Ваше имя не сходит со страниц газет, упоминается чуть ли не во всех сводках новостей. Вы оказались в центре страстей вокруг первого телевизионного канала и споров по поводу создания Общественного российского телевидения1. Для многих неожиданным стал Ваш практически одновременный уход с двух ключевых постов — председателя РГТРК «Останкино» и руководителя Федеральной службы по телевидению и радиовещанию2. Вы сами-то прогнозировали такое развитие событий?

— Что касается моей двойной отставки, то это входило в мои планы. И я жалею лишь о том, что не сделал этого раньше. Мешали соображения нравственного порядка: ведь бюджетных денег останкинцам хватало всего на 5 часов вещания, и надо было ежедневно находить средства для обеспечения суточного вещания. Но вот так называемое собрание коллектива «Останкино» — совсем другое дело. Собралось несколько десятков людей, из которых дай Бог полтора десятка имели отношение к телевизионному производству, плюс журналисты из «Правды», «Советской России», «Российской газеты». Многие студии к последовавшей позорной обструкции не имели никакого отношения. Ну да — все к лучшему. Теперь это не более чем сломанная и обгоревшая спичка. Подождем, когда заработает ОРТ, и пусть люди сами судят о результатах по качеству информации, передач, фильмов...

Честно говоря, меня не столько само событие взволновало, сколько проявившиеся в нем симптомы гораздо более широкой общественной опасности.

И что же это за опасность?

— В преддверии выборов3 набирает силу тенденция манипулировать общественным мнением. Охотников много, в том числе на всех этажах власти. Когда законодателям, исполнительным структурам не выгодно, они спокойно игнорируют требования миллионов. А когда выгодно, за общественное мнение выдается мнение десятка людей. Но еще хуже — нарождающийся, все громче заявляющий о себе бунт люмпенства, бунт любимого нашего социального слоя, который не только воспитан семьюдесятью годами власти большевиков, но восходит из глубин нашей истории. Люмпенская психология проявляется во многом, но прежде всего это инстинкт босяка, готового ради того, чтобы поджарить уворованную курицу, спалить весь сарай.

Подозреваю, что подобное желание обуревает немалое число людей, которых довольно трудно отнести к босякам.

— Это верно. Но я вовсе не веду речь о тех, кто бос и обездолен. Люмпеном и босяком может быть и человек вполне обеспеченный, но тем не менее исповедующий религию общественного иждивенца, падкого до халявы, претендующего без всяких к тому оснований на ломоть побольше и люто завидующего всякому, кто в чем-то преуспел больше него.

И все же почему тревога? Тип ведь и в самом деле для нашего отечества очень привычный.

— Люмпена многое вдохновляет сегодня на повышенную активность. По своей натуре он трус. Но тотальная безнаказанность снимает с него страх, побуждает верить в собственную безнаказанность. Он патологический завистник. И это чувство обостряет в нем и делает агрессивным обстановка нецивилизованного дележа собственности. Он раб. И готов удовлетворить растущий спрос на холуйство. Но главное не это. Главное в ожившей, возрождающейся надежде, что на предстоящих выборах победу одержат политические защитники люмпенства. И, к сожалению, подобные ожидания вовсе не являются безосновательными на фоне нынешних разборок среди демократов и социально-экономической ситуации в целом.

Выходит, в этом зреющем, как вы утверждаете, бунте люмпенства демократам некого винить, кроме самих себя?

— Да, они действительно не сделали многого из того, что должны были бы сделать. Реформы идут инвалидно, болезненно. Незавершенность реформ текущего этапа создает болотистую обстановку, в которой только отдельные островки подают надежду, остальное пространство беременно реваншем. Самый большой упрек, который можно сделать реформам: они не стимулируют человека, а давят его, не пробуждают в нем жажду полезной и достойной деятельности, а отбивают охоту к ней, делают бессмысленными, приносящими лишь горькую обиду, разочарование и унижение все виды созидательной, творческой, производящей деятельности.

Экономически мы имеем пока сочетание крайне плохо управляемой собственности государственной, то есть остатков прежнего «государственного социализма», с еще только зачатками относительно независимых от государства коллективных форм собственности и с островками собственности частной. Две последние лишь допущены на рынок, не более. Им еще предстоит долго вести борьбу за свое существование.

Демократия преисполнена амбициозностью, самоуверенностью, делает вид, что не помнит, откуда взялась. Около новых властей замелькали временщики, суетные люди. Да и избиратели еще не научились отличать громкий голос от деловых качеств. Механизмы управления, сформированные сталинизмом, остаются во многом нетронутыми. Некоторые «демократы», оказавшиеся у власти после августа 1991 года4, без стеснения демонстрируют новый авторитаризм, административно-командную систему без партии, тоталитаризм без идеологии.

Как следствие, началась консолидация сил реванша. Необольшевики, неофашисты, псевдопатриоты, охотнорядцы, обслуживающие их писатели и журналисты вновь развернули, как и до августа, мощную атаку на демократию, используя каждый ее промах, равно как и тяжелое социально-экономическое положение в стране.

Ну и что же делать? Будь Ваша воля, с чего бы Вы начали?

— На классические вопросы есть классические ответы. С преодоления отчуждения человека от собственности и от власти. А этого сегодня не сделать, не избавившись от невиданного засилья чиновничества, бюрократии.

Вспомним уроки большевизма. Он начинал с громко декларированной войны против бюрократии и бюрократизма, а закончил, притом практически почти сразу же, слиянием с бюрократией, превращением в еще более многочисленную и заскорузлую бюрократию, чем прежняя, царская. Аналогичную способность обнаружила демократия. Страна стала вдвое меньше бывшего СССР, плановой экономики нет, КПСС и ее аппарата нет, а чиновников стало больше, и обходятся они налогоплательщику гораздо дороже и прямо — через зарплату и другие официальные расходы, и косвенно — через лихоимство.

Замечу, что и нынешний государственный рэкет через тотальное взяточничество — тоже результат феодальной сути чиновного люда. В крепостнической России, по Гоголю, не брал только мертвый чиновник. А сейчас? Налоговому инспектору — дай, санэпидстанции — отслюни, пожарнику — отсчитай, полицейскому — отвали, любому начальнику — позолоти ручку.

Кстати, с налогами, хотя это особая тема, надо что-то делать. Это самый больной вопрос сегодня. Общепризнанно, что они превращают в экономически зряшную любую нормальную хозяйственную деятельность. Если нынешние размеры и структура налогов — только способ поддержать бюджет, получить хоть что-то сегодня в надежде как-то распутаться потом, то это заведомо негодный способ во всех отношениях. Если же они — способ борьбы против частной собственности, за сохранение и укрепление особого чиновного права, то выводы и меры нужны тем более, но уже политического характера.

Государство, в котором заправляет чиновничество, свободное от законов и контроля со стороны общества, может оказаться куда более самонадеянным, чем прежняя советская система, куда более дорогостоящим, нежели старая номенклатура, и способным нанести обществу со временем куда больший урон, чем это уже было. Надо видеть: чиновник везде и всегда — носитель авторитарного начала в силу иерархической природы и структуры самой бюрократии. В России — особенно.

Но есть немало людей, которым как раз в установлении в России авторитарного правления видится единственная возможность вывести страну из кризиса.

— Это опаснейшая иллюзия. Даже если ведется речь о, так сказать, просвещенном и добронамеренном авторитаризме. Да, реальность сегодняшней, еще только становящейся демократии оказалась хуже идеала и красивых слов. Демократия у нас пока какая-то убогая, некомпетентная, во многих своих чертах и проявлениях — даже отталкивающая.

Однако никакой авторитаризм не в состоянии организовать нормальную мирную жизнь общества — особенно многочисленного, неоднородного социально и культурно, разбросанного по огромной территории. Уж о чем другом, но об этом мы знаем по нашему горькому опыту. Повернуться сейчас к авторитаризму — значило бы предать дело свободы в России.

Александр Николаевич, Вы (и тут у Вас огромное число сторонников и единомышленников) видите весь кошмар бюрократического всевластия. А делать-то что?

— Сделать надо две вещи, которые разрушат саму основу, первопричину расползания раковой опухоли бюрократизации.

Во-первых, не на словах, а на деле открыть дорогу частной собственности, а следовательно, и экономической свободе. Собственности священной и неприкосновенной, наиболее эффективной экологически и социально по сравнению со всеми видами собственности, ибо она имеет единственный «вечный двигатель» — личный интерес.

Из всех российских реформаторов, кажется, только один Столыпин понимал, что прежде, чем создать гражданское общество, нужно взрастить гражданина через собственность и труд. Материально независимого и духовно свободного, понимающего свободу как личную ответственность. Ответственность перед Богом, самим собой, семьей и обществом. Между тем частный собственник по-прежнему находится у нас скорее в «красной книге», нежели в положении уважающего себя и уважаемого экономического суверена. Все разговоры о признании частной собственности останутся пустой болтовней, пока под собственность не будет подведен фундамент, на котором она только и может стоять, — право владения землей. Проблема не только экономическая: пока нет частной собственности на землю, командовать в экономике, да и не только в ней, будет чиновник. И неважно, местный или московский, советский или антисоветский, кем-то контролируемый или бесконтрольный.

Во-вторых, максимум возможного передать всем видам самоуправления — территориального, хозяйственного, социального. А там, где государственные структуры действительно необходимы, добиваться, чтобы их профессионализм был поставлен под действенный контроль общества.

Ведь все реформаторские попытки предпринимались у нас до сих пор только сверху, осуществлялись самой же высшей властью — даже ее очень малой частью, вынужденной вести тяжелейшую борьбу против своих же собственных «товарищей по элите». А это оставляло общество в лучшем случае любопытствующе-равнодушным, в худшем же — побуждало относиться к реформаторскому и реакционному крыльям в составе элиты по принципу «чума на оба ваших дома». И потом: кто бы ни пришел у нас сегодня к управлению страной, он свои решения может проводить только через чиновника (раньше через партию, ее аппарат). Это тоже дало чиновнику огромную власть и силу.

К сожалению, народное самоуправление до сих пор остается красивым лозунгом, который фактически дискредитируется практикой. Будем называть вещи своими именами: в большинстве случаев лозунг и ширма самоуправления используются лишь как средство политического манипулирования, как одно из орудий в противоборстве соперничающих групп. В тех же случаях, когда снизу предпринимаются попытки подлинного самоуправления, они неизменно натыкаются на глухую стену, а то и активное сопротивление чиновничества, властей, мафиозно-бюрократических структур.

Если мы хотим создать самоуправляющееся общество высокой культуры, то нужна стратегическая программа развития самоуправления в России. Программа, завязанная прежде всего на города и села. Хватит топтаться в треугольнике «Федеральное собрание — Правительство — Президент».

Все, о чем Вы говорите, плюс «сильная социальная политика» должно было утвердиться в стране еще в процессе перестройки, десятилетний юбилей которой мы только что отметили. Вы были у государственного руля тогда. И ведь тоже не получилось.

— Да, и я много раз говорил, почему не получилось. Но остаюсь при убеждении, что перестройка оставила нам бесценный отечественный опыт реформизма в новейшее время — его удач и неудач, достижений и просчетов, взлетов и падений. Этот опыт еще изучать и изучать, к чему пока всерьез и не приступали. В сущности, перестройка была попыткой повернуть тогдашнюю КПСС, ее политику и руководящие структуры на дорогу социал-демократизма, с которого когда-то начинала РСДРП, то есть на дорогу реформ. Сейчас можно до бесконечности спорить, могла ли такая попытка завершиться удачей. Думаю, что в принципе могла. И в том, что этого не произошло, есть и моя личная вина.

Но нет худа без добра: в результате своей вялости на старте новой России социал-демократизм избежал участи тех политических сил и их лидеров, кого просто история бросила на выполнение самой неблагодарной работы, как бросают камни и бревна под колеса буксующего автомобиля. С другой стороны, участие социал-демократов на вторых и третьих ролях в различных коалициях, неумение социал-реформистов публично развернуть и обосновать свои идеи привело социальную демократию к серьезному кризису. Преодолению его и призвана послужить создаваемая сейчас мною и моими соратниками Российская партия социальной демократии5. В минувшее воскресенье, как Вы знаете, мы провели в Москве учредительный съезд новой партии6.

Но на ту политическую нишу, которую вы собираетесь занять, претендентов, по-моему, и сейчас хватает.

— И все-таки на отечественном политическом пространстве естественная ниша социал-реформаторства — левый центр — пуста, хотя ее агрессивно пытаются занять и дрейфующие коммунисты, и серо-буро-малиновые популисты, и левые радикалы, продолжающие танцевать под музыку левых фраз.

Почему я верю в реальную возможность нашей организации? Потому, прежде всего, что от законов истории не уйдешь. Россия не прошла этап социальной демократии в политике, как не прошла и рыночный этап развития. Это не означает, что новая организация должна топтаться на западном социал-демократическом поле, тем более что оно весьма разнообразно. Нет нужды и в догматическом повторении того, что оставила в наследство российская социал-демократия конца прошлого — начала нынешнего века. Хотя весьма соблазнительно было начать все дело с проведения II восстановительного съезда российской социал-демократии7. Возможно, не по форме, а по существу.

Съезд, пусть не восстановительный, а учредительный, прошел. И что теперь? С чем вы вступаете в предвыборный марафон? С какой идеологией?

— Вот если бы настроить страну на одну-единственную идеологию: каждый должен делать маленькое или большое, но обязательно конкретное дело. Вот тут я за одномыслие, вот тут я за моноидеологию. Прекратить всеобщее горлопанство. Неуемная тяга к популизму, к бесконечной говорильне, к процедурному крючкотворству, стремление понравиться во что бы то ни стало уже утомили общество, стали тормозом реформаторской работы. Имитация деятельности, если ее не остановить, — это наша погибель. Осточертели политические спектакли, болтовня, схватки под ковром, поиски чертей с рогами. Демократия победит в России не через суперпрограммы и величественные проекты, не через шум и гам, а через политику и тактику малых, а потому весомых дел, — или не победит вообще.

Такие дела объективно лежат сейчас прежде всего в сфере укрепления социальных гарантий (но не иждивенчества). Сегодня даже трудно понять, как это все случилось, почему ученый, учитель, врач, артист и музыкант должны стоять с протянутой рукой, а больницы, школы и театры хиреть, словно от вселенского мора. Грош цена любым реформам, если они не улучшают жизнь людей. На протяжении десятилетий интеллигенцию убеждали в ее социальной неполноценности, ущербности ее положения в обществе, в ее прослоечном характере. Она особенно сильно ощущала на себе все органические пороки общества, основанного на режиме единовластия и единомыслия. Но культура и сегодня выступает в лучшем случае как внешний антураж, как флер респектабельности. Здесь нужны коренные перемены. Замрет наука, расшатается образование, зачахнет культура — тут и конец нашим надеждам на демократию, на свободу. Демократическая власть проморгала в азарте борьбы ту главную сферу жизни, из которой сама выросла.

Не может быть доверия к любой власти, если она не понимает, что человек — это не просто возобновляемый ресурс, а разумное существо, которое хочет быть счастливым в столь короткий миг жизни. Это власть возобновляема, а у человека второй жизни нет. Не власть изобрела человека, а человек на свои же деньги нанял власть, подчас на свою же голову.

Вы сказали столько резких слов по поводу нынешних властей, что о Ваших симпатиях или антипатиях к ним, вроде бы, и спрашивать излишне. Российская партия социальной демократии — это партия оппозиции?

— Снова привычное для нас: или — или, третьего не дано. А почему не поставить вопрос иначе? Партия демократических инстинктов или партия независимых решений? Партия слов или партия дела? Партия суеты или партия стабильности? В уходящем веке мы свергли все режимы, что были у нас, воевали почти во всех войнах столетия, включая две мировые, вероятно, половину жизни потратили на собрания, митинги, заседания, совершаем уже четвертую революцию, потеряли более 60 миллионов человек в эти смертоубийственные годы. Пора охолониться, остановиться, оглядеться кругом и успокоиться.

Меня тревожит обстановка, когда становится просто неприличным, если хотите, неинтеллигентным поддерживать власть, как это уже было перед тремя российскими революциями XX века, что и привело к большевизму. Не хватает ни здравого смысла, ни сдержанности. Свергать всех без разбору и во что бы то ни стало! Идея сокрушения всего и вся, нетерпимость лишает возможности вырваться за рамки горячечной повседневности, способности взять на себя ответственность за завтрашний день.

Тут я хотел бы выразить свое отношение к позиции, которую занимают некоторые уважаемые представители творческой интеллигенции. Да, российская интеллигенция, особенно та, что обеспечила слом диктатуры, оказалась отброшенной на обочину политического процесса. Ни власти, ни собственности, ни сносного и достойного существования. Но я спрашиваю себя: а все же достаточный ли это повод для нытья? Обретена свобода, без чего творцу существовать немыслимо, то есть случилось нечто главное. Так неужто и дальше интеллигенция обречена на вечную оппозицию к властям, включая демократию — пусть еще хилую и какую-то полуобморочную.

Задаю себе еще вопрос: стоит ли рисковать будущим страны, народа, впадая в унылую оппозиционность? Будет ли это в длительной перспективе способствовать обновлению России, развитию науки и культуры, стабилизации общественных отношений, экономическому подъему и процветанию? Вовсе не уверен.

И последний вопрос. Он достаточно деликатный, но от него не уйти, потому что он все равно существует. Хватит ли у Вас сил на все: и на ОРТ, и на Комиссию по реабилитации8, которая остается под вашим началом, и вот теперь еще на партию?

— Ну что ж, ясность в личном плане должна быть. Как только в печать просочились сведения — Яковлев-де создает новую партию, — до меня стали доходить упреки: чего это он на старости лет за партию взялся, да еще обремененный клеймом деятеля «старого мира и Политбюро»?

Отвечаю: да, не молод, но хочу успокоить беспокоящихся и о власти мечтающих. Во власть не собираюсь, там уже был. Пусть идут молодые, пусть дерзают, но только честно, пусть потом не цепляются за власть, как за хвост убегающей лошади, пусть будут готовы, как и некоторые из нас, уйти из нее даже под свист и улюлюканье политической шпаны.

Что касается Политбюро и прочего, то я с гордостью думаю о том времени, когда удалось сдвинуть — и с моим участием тоже — земную твердь, базальтовую громадину, что стояли поперек жизни. Я отвергаю упреки тех, кто «смело» ринулся в демократию, когда им это разрешили, кто оказался «безумно храбрым», когда не надо было рисковать ни жизнью, ни детьми, ни карьерой, кто и до сих пор продолжал бы петь сладкозвучные песни во славу «великих вождей» и самой передовой демократии.


Назад
© 2001-2016 АРХИВ АЛЕКСАНДРА Н. ЯКОВЛЕВА Правовая информация