Фонд Александра Н. Яковлева

Архив Александра Н. Яковлева

 
АЛЕКСАНДР ЯКОВЛЕВ. ИЗБРАННЫЕ ИНТЕРВЬЮ: 1992–2005
1992–1993 годы [Документы №№ 1–24]
Документ № 22

«Я больше уважаю демократов по убеждению, чем демократов по назначению»


Независимая газета, 2 декабря 1993 г. Беседу вел С. Ступарь.

 

Александр Николаевич, за плечами уже 70 лет. Какие наиболее яркие страницы жизни Вы сами хотели бы вспомнить накануне юбилея?

— Вопрос этот для меня не новый. Я сам часто задумываюсь над ним. А действительно, какие же моменты в моей жизни были самыми яркими? И как-то так видится, что вся жизнь сама по себе является яркой, и вот так выделить что-либо из нее трудно. Но все-таки самое яркое, что запомнилось, это, конечно, детство. Я вырос в деревне Королево в Ярославской области в крестьянской семье. Там и получил первые уроки жизни. Дальше юность... У нашего поколения ее практически не было. Война. Ярким воспоминанием было, пожалуй, лишь одно — это бесконечное количество смертей моих друзей и товарищей, но это скорее трагические страницы, а не яркие. С 1941 по 1943 год я был на фронте, и повидать пришлось всякое. В ходе одной из рукопашных схваток в окопах противника получил тяжелое ранение и в 1943 году был демобилизован из армии по инвалидности. С тех пор хромаю на одну ногу. Это и определило в значительной степени в дальнейшем мою судьбу. По возвращении в 1943 году в Ярославль поступил учиться в местный педагогический институт. Людей тогда не хватало, а тут молодой фронтовик — был замечен и вскоре направили учиться в Высшую партийную школу при ЦК ВКП(б). Затем в 1946 году вернулся в Ярославль на партийную работу. Прошел там путь от инструктора до заведующего отделом обкома КПСС. Что бы ни говорили о партийной работе, в то время это была хотя и рутинная, но интересная работа. Сейчас иногда создается впечатление, что все тогда думали и действовали одинаково, партийные функционеры шли к людям с некой злой волей. Это совсем не так. В Москве, наверное, действительно было все — репрессии, интриги и многое такое, о чем даже говорить не хочется. Но вот на периферии, на селе люди жили другой жизнью. Они боролись за выживание. Причем эта борьба была как бы окрашена надеждой на лучший завтрашний день. Человек ведь, как бы ему ни было трудно, все равно продолжает жить иллюзиями, мы все равно продолжали верить, потому что это естественное свойство человека — верить в лучшее. И дальше так будет, и даже сейчас мы делаем то же самое. Утопии все равно будут с нами. Другое дело, что будем ли, захотим ли мы теперь наши жизни насильно запихивать в рамки этих утопий, глину из себя делать, возобновляемые ресурсы... Но все равно мы всегда останемся где-то романтиками на грани с утопиями.

Затем двадцать лет (с 1953 по 1973 год) работы в аппарате ЦК КПСС. Здесь, конечно, пришлось повидать и испытать многое. Ярким впечатлением был, конечно, XX съезд партии1. Он оказал на меня огромное влияние.

В 1973 году был отправлен послом в Канаду, где пробыл 10 лет2. Это, конечно, было все ответственно и любопытно, но неинтересно... скучно. Для этой работы надо иметь соответствующий характер, который исходил бы из принципа — чем скучнее, тем лучше. Это не для меня.

Ну и, конечно, самый яркий и интересный период — это последний. Он для меня еще пока даже не поддается полному осмыслению и анализу. Как только я пытаюсь это делать, все время в сознание внедряются разные противоречия. Ты себе говоришь одно, а тебе откуда-то там из сознания кто-то кричит: «Да нет, не то, не так!» Вот эти внутренние споры и драки, видимо, еще будут продолжаться. И не только у меня. Вы заметили, например, что сейчас пока еще не появилось ни одного серьезного художественного произведения, которое бы описало ту глубочайшую драму последних лет. Психологическую драму вот этого вот перелома в сознании людей, в их привычках, впечатлениях, взглядах... Драма, трагедия и комедия — все тут! И нет пока такого адекватного описания. Даже на научном, даже на политическом уровне. И это понятно. Очень трудно пока осмыслить эти события, ибо они еще не закончены! Еще пока не ясно, какие последствия возникнут за теми или иными уже совершёнными действиями.

Но Вы все-таки пытаетесь осмыслить этот период?

— Да, конечно. Вот только что, буквально несколько дней назад, я закончил рукопись новой книги, которая будет называться «Реформация в России и большевизм: от Горбачева к Ельцину»3. Я прекрасно понимаю, что в ней с точки зрения анализа многие вещи уперлись и не поддаются объяснению. Но я убежден, что если мне выпадет жребий пожить еще энное количество лет, то через некоторое время я буду читать эту свою книжку с любопытством в том смысле, что вещи, над которыми я сегодня мучился, тогда станут ясными как божий день. Сама жизнь очистит эти явления от налета конъюнктуры, субъективных действий, давления... все будет яснее тогда.

А не кажется ли Вам, Александр Николаевич, что многие события, происшедшие в последний период нашей российской истории, произошли по субъективным, случайным причинам. Ну, например, кто-то на кого-то обиделся и поступил не так, как задумывал, а иначе. В результате мы имеем зачастую совершенно противоположный результат тому, который хотели получить.

— Это верно. Но для этого надо еще понять, почему этот деятель поступил именно так, а не иначе. А вот это уже не случайно. Это, казалось бы, на первый взгляд случайное субъективное действие в итоге явилось результатом действия многих субъективных сил, предыдущего опыта. И тогда это решение уже не выглядит субъективным и замешано на объективных вещах. Конечно, есть сугубо субъективные причины, например кадровые. Не будь их, разве оказалось бы столько предателей вокруг Михаила Горбачева в 1991 году? Да то же самое происходит и сейчас, судя по опыту 3 и 4 октября в Москве4. Может, в другом виде, в другом ракурсе, но повторилось.

Я думаю, что мы сможем избежать этого субъективизма в значительной степени только тогда, когда уйдем от идеологической селекции, которая и сейчас еще продолжается при демократической власти, а при большевизме была абсолютной. Когда мы от такой идеологической селекции кадров перейдем к селекции по профессиональному принципу, тогда будет и меньше влиять фактор субъективизма.

В западных демократиях ведь не случайно чиновники — государственные служащие не участвуют в политической деятельности. Они могут участвовать в выборах, симпатизировать какой-либо партии, но если вы его спросите, за какую партию он голосовал, то он не ответит. Он скажет, что голосовал, например, за Мак-Милана как за личность, но не за его партию, которая его не интересует. Конечно, его все интересует, но он демонстративно не подчеркивает этого, и в этом заложен серьезный смысл. Поэтому весь этот субъективизм идет от продолжающейся идеологизированности нашей жизни. Только тогда идеологическая селекция отражала интересы большевизма: моновласти, монособственности, моноидеологии. Сейчас эта идеологическая селекция отражает интересы пришедших к власти демократических сил. Не случайно ведь до сих пор возникают требования о люстрациях.

А ведь принцип-то здесь должен быть совсем иной: если кто-то совершил какой-то проступок — пусть решает суд. Не виноват — так не виноват.

Александр Николаевич, события 3 и 4 октября в Москве показали, что в России есть силы, не просто называющие себя фашистами, но и способные решительно действовать. Как Вы считаете, после разгрома октябрьского мятежа осталась ли опасность прихода фашистов к власти в России?

— Я думаю, что если мы будем вот так спокойно относиться к этому явлению, как сейчас, то приход фашистов к власти в России остается вероятным. Чтобы этого избежать, надо добиваться того, чтобы в России действовали законы. Например, чтобы выполнялся закон о преследовании за разжигание национальной розни. Или, например, как понять такой факт? Президент запрещает издание газеты «День», а она продолжает продаваться в Москве, хотя и под другим названием. Причем печатается то в Беларуси — что можно подвести под понятие подрывной деятельности соседнего государства, хотя я думаю, что правительство этой республики не причастно к этому, — то в Липецке, то в Мытищах. А между прочим, директора типографий находятся на контракте с государством. Ну где вы такое можете увидеть? В каком демократическом государстве такое может случиться? Нигде. Только у нас. А это говорит лишь о благодушии власти. Получается синдром какой-то странной демократии, которая своим действием или бездействием удивительным образом превращается в антидемократию. Ибо когда люди судят о демократии как о возможности просто поговорить о демократии или покрасоваться — это антидемократия и к власти как таковой никакого отношения не имеет. А на самом деле власть сейчас не у демократов, а у чиновников. Наши министры изображают, что у них власть. Да нет у них никакой власти! Это все театр. Власть у чиновников, у директоров предприятий, председателей колхозов и совхозов. Вот они и дерутся против реформ.

Ну, с принятием новой Конституции5 все, наверное, должно измениться?

— А кто будет ее выполнять? Опять же чиновник. А суды у нас еще в значительной степени номенклатурные, из прошлого. На уже состоявшихся судебных процессах против фашистских действий на 99 процентов выигрывают вот эти представители фашизма. Судебные иски не имеют успеха. Почему? Потому что за борьбой между исполнительной и представительной властями мы как-то забыли про третью власть — судебную, которая продолжает действовать в основном по-старому: во-первых, некомпетентно, во-вторых, с определенным идеологическим уклоном, который еще сохранился от прежних времен.

Как же Вам, Александр Николаевич, в условиях партийного догматизма и интриг удалось сформировать нормальное демократическое мировоззрение и, образно говоря, сохранить живую душу?

— Как-то вот так получалось, что с самого начала мне приходилось общаться все больше с представителями творческой интеллигенции. Это было и в Ярославле, и затем в Москве. Моими товарищами и друзьями были музыканты, художники, писатели со своеобразным мышлением и взглядами, со всеми присущими им пороками, но и со всеми надеждами, романтикой. Главным же, что изменило мое мировоззрение, мою идеологию, было то, что я занимался идеологией. И занимался, должен вам сказать, серьезно. И стало постепенно как-то, шаг за шагом, все чаще «тошнить». И я тогда снова обращался к первоисточникам. Когда ты молодой, то просто веришь, а становишься постарше, одной веры становится уже мало, хочется разобраться поглубже. А как только ты начинаешь разбираться в том, во что веришь, вот тут оно и трескается. Оказывается, и здесь все замешано на власти, на лицемерии и лжи. По крайней мере на высшем уровне.

Может, на Вас значительное влияние оказала учеба в США 1957–1958 гг. в Колумбийском университете6? Вы ведь были одним из первых среди советских людей, которым позволили сделать это.

— Нет. Хотя, конечно, в информационном смысле я многое там приобрел и узнал. Но в идеологическом плане получился обратный эффект. Это ведь было время идеологической войны. Поэтому, когда ты читаешь дурацкую пропаганду о своей стране, это вызывает лишь недоумение, и начинаешь думать, что же это за демократия такая, если она опускается до самой примитивной лжи. Это не способствовало пониманию, а, наоборот, вызвало лишь подозрительность к искренности всех этих слов, которые были лишь прикрытием обыкновенного массового оболванивания.

Александр Николаевич, Ваша успешная партийная карьера в те годы, наверное, не могла бы быть таковой, если бы не было какого-то могущественного покровителя, «толкающего» Вас по ступенькам вверх? Протекционизм ведь был обычным явлением в те годы.

— Это интересно, но у меня никогда не было никаких «покровителей». Вот уж чем я могу гордиться, подводя определенные итоги, так именно этим. Хотя гордиться тут особенно нечем, нормальное дело. Но за свою партийную карьеру я ни разу не пользовался чьей-либо протекцией. Я сам все для себя делал. Начал писать, а это тогда замечалось. Потом, что было важно, биография нормальная — из крестьян, фронтовик, все столбики расставлены по графам. Нет, я как-то всегда сочинял свое сознание сам и, кстати, до сих пор это делаю. Для меня абсолютных авторитетов не существует, хотя, конечно, интересует, кто что думает, но чтобы чья-то точка зрения воздействовала на меня — этого нет.

Но тем не менее, Александр Николаевич, Вы все-таки решили принять участие в выборной кампании 1993 года, баллотируясь в Государственную думу по спискам Российского движения демократических реформ7. Почему вы выбрали именно РДДР, а не другую партию или блок?

— Если честно сказать, то для меня важно то, что РДДР все-таки возникло еще в период могущества КПСС. И я больше верю в демократические убеждения тех людей, которые тогда начинали, чем-то рискуя, не зная еще, чем дело закончится. И поэтому я больше уважаю демократов по убеждению, чем демократов по назначению.

В случае избрания в Государственную думу, чем бы хотели там заниматься?

— Ой, вот никогда не надо загадывать, ей-Богу. Я считаю так, что, когда человек начинает сам лепить свою карьеру, он обязательно провалится. В какой-то искусственной дележке власти я участия принимать не буду, это не для меня. Я лучше еще одну книжку напишу.

То есть Вы верите в судьбу?

— Да, верю. Есть такое. Есть такое.

Александр Николаевич, все-таки 70 лет — немалый возраст. Чувствуете ли Вы этот груз лет?

— Нет. Не чувствую. Меня даже настораживает это. Я иногда думаю про себя: а вдруг вот начну что-то забывать, трудно подбирать слова, связки, да мало ли еще чего. Но нет. Сплю хорошо, по ночам не хожу. Праздники переношу хорошо. В общем, все вроде по-прежнему. Хотя с 20 лет являюсь инвалидом и два осколка живут со мной — один в легких, другой в ноге. Бегать я не могу, быстро ходить тоже, но я к этому уже как-то привык. Это уже мое как бы. Да и времени нет заниматься таким самокопанием. Кроме писания книг, закручивает суета вокруг всех этих разных общественных обязанностей. Да и, слава Богу, пока и люди не забывают. Заходят, советуются. Просто поговорить иногда. Так время и летит.

А на досуге физическим трудом занимаетесь?

— Да, работаю на даче. Вот этой осенью только посадил 20 деревьев — яблонь, слив и вишен. Да вот морозы ударили, а снега мало. Беспокоюсь, как бы не померзли. Жалко будет. Но, может быть, Бог даст, и пронесет.

А семья большая сейчас?

— Жена, двое детей уже взрослых, шесть внучат, три сестры. Каждый год собираемся с ними в родительском доме в Ярославской области проведать могилы родителей.


Назад
© 2001-2016 АРХИВ АЛЕКСАНДРА Н. ЯКОВЛЕВА Правовая информация