Архив Александра Н. Яковлева

[Вторая половина 1920-х гг.]¹

<…> 3 марта лейб-гвардии Измайловский полк, которым я в то время командовал, стоял в дивизионном резерве 1-й Гвардейской пехотной дивизии, занимавшей позицию в районе деревни Шельвов Волынской губернии. В 12 часов дня того же 3 марта я поехал в штаб 1-й Гвардейской пехотной дивизии, чтобы справиться, нет ли каких-либо новых известий относительно дошедших до наc слухов о беспорядках в Петрограде. К завтраку собрались все члены штаба с начальником вышеуказанной дивизии генерал-лейтенантом фон Нотбеком. Во время завтрака было получено сообщение об отречении Государя императора за себя и за наследника цесаревича и отказ великого князя Михаила Александровича до созыва Учредительного собрания вступить на всероссийский престол. Это известие нас всех положительно ошеломило; все как-то растерялись, упали духом, и, видимо, у всех промелькнула мысль: что же будет дальше? Находившийся за завтраком командир 2-й бригады 1-й Гвардейской пехотной дивизии генерал-майор Круглевский, георгиевский кавалер, в начале великой войны, будучи командиром лейб-гвардии Измайловского полка, тяжело раненный в руку, которую пришлось ампутировать, и зверски расстрелянный большевиками, если не ошибаюсь, в конце 1917 г., разрыдался, и когда его стали успокаивать, то он сквозь рыдания сказал: «Теперь все пропало: нет царя – не будет и великой России! Вот помяните мое слово: все рухнет. Все, что веками созидалось при русских царях, рухнет в несколько месяцев при управлении нашей революционной интеллигенции». И как был прав покойный! <…>

Приехав из штаба дивизии, я сейчас же собрал офицеров моего полка и объявил им о постигшей нас катастрофе, так как иначе то, что произошло, и назвать было нельзя. У всех нас, строевых офицеров, находящихся на фронте, руки были связаны присутствием перед нами врага; не будь этого, конечно, все строевое офицерство исполнило бы свой долг так же, как оно это сделало в 1905 г., когда вся Россия, благодаря агитации революционных элементов, волновалась, а не один только Петроград, как это было в 1917 году. Вся наша душа стремилась на помощь царю и престолу, но удерживало сознание, что перед нами еще сильный и не сломленный враг; поверни мы наши штыки в тыл, был бы открыт фронт, что доставило бы двойное торжество нашему врагу.

<…> Когда я сообщил моим измайловцам печальную новость об отречении Государя, то увидел, какое гнетущее впечатление она произвела на офицеров полка: появилась какая-то безнадежность, упадок энергии, так как каждый сознавал, сколько горя несет России эта перемена, особенно тогда, когда все надежные войска находились на фронте. Этой перемены могли желать только враги родины или слепые фанатики. Через несколько дней пришли манифесты Государя императора и великого князя Михаила Александровича; я, пользуясь тем, что полк еще находился в резерве, приказал собрать весь полк со всеми командами, дабы лично объявить им высочайшие манифесты. Когда полк построился и мне было об этом доложено, я вышел к полку, обошел, здороваясь, все батальоны и команды, а потом, приказав подвести ближе ко мне всех солдат, лично прочел манифесты и разъяснил им наш общий долг перед родиной, сказав, что как в каждой семье есть отец и мать, так и у нас были царь-отец и родина-мать; и как иногда семья теряет отца, оставаясь лишь с матерью, так и у нас сейчас: отец наш, царь, ушел, а осталась наша мать – родина, и наш святой долг еще крепче сплотиться круг нашей осиротелой родины, хранить и защищать ее до последней капли крови. <…> «Братцы, – обращаясь к солдатам, сказал я, – наш долг, когда придет время созыва Учредительного собрания, чтобы все наши подавали голоса за великого князя Михаила Александровича». <…> Снял папаху, осенив себя крестным знаменем, сказал: «Господи, сохрани нам законного царя Михаила!» И весь полк, как один человек, снял папахи и осенил себя крестным знаменем. Вот яркая картина того настроения, которое царило в то время на фронте почти во всех строевых частях. Я подчеркиваю – в строевых частях на фронте, так как то, что творилось в тылу и

особенно [в] запасных частях Петроградского гарнизона, распропагандированного революционными агитаторами, не может служить доказательством [того], что армия была революционно настроена. Не правы те лица, говорящие в своих воспоминаниях о «тыловом бунте» в последних числах февраля 1917 г. в Петрограде, называя его «революцией» и указывая, что то такой, то другой гвардейский полк присоединялся к восставшим и принимал участие в революции. Это не верно уже потому, что все настоящие гвардейские полки в это время были на фронте, а в Петрограде были лишь запасные батальоны гвардейских полков <…> Состав запасного полка был несоразмерно велик и численностью был больше, чем полк военного состава, что было полным абсурдом, и, кроме того, эта перегруженность только вредила делу и широко поощряла укрывательство от посылки на фронт, тем более что все пополнение из запасных батальонов по прибытии на фронт не ставилось сразу в строй <…> и только месяца через два прибывших запасных распределяли по ротам на фронте. Немало запасных батальонов были из тех, что почти с первого года войны сидели в этих батальонах и всеми правдами и неправдами старались ускользнуть от командирования на фронт, и эти-то укрывавшиеся сыграли немалую роль при перевороте 1917 г., так как для них, подпольных деятелей, привыкших действовать из-за угла трусов, посылка на фронт казалась чем-то ужасным. К несчастью, во главе запасных гвардейских батальонов не стояло человека боевого, с независимой твердой волей, который знал бы, что и как надо требовать от офицера и солдата; во главе Петроградского военного округа стоял Генерального штаба генерал-лейтенант Хабалов, который ничем никак не командовал и совершенно не знал строевого солдата. Все это вместе взятое и имело такие печальные последствия при подавлении февральского бунта. Все эти начальники растерялись, отдавали ни к чему не ведущие распоряжения и, в довершение всех несогласий самого начальника всех запасных гвардейских частей генерал-лейтенанта Чебыкина в это время в Петербурге не было, а его заместитель лейб-гвардии Преображенского полка полковник Павленков был человек слабого здоровья и вообще совершенно не подходил к своей ответственной роли. Ну и результат получился именно такой, который мог обрадовать лишь наших недальновидных политиков, стремящихся к власти, уверенных, что властвовать и управлять таким огромным, сложным аппаратом, как государство, так легко, и вообразивших, что каждый из них явится выдающимся министром. Последствия налицо: что сталось с великодержавной могучей Россией, слово которой когда-то было законом чуть не для всей Европы.

После оглашения высочайших манифестов мой полк на другой же день заступил на позицию; вся окопная служба начала протекать так же, как и раньше, солдаты несли свои обязанности по-прежнему отлично: никакого своеволия или неисполнения своих обязанностей не замечалось. Офицеры по-прежнему стояли к солдату близко, а солдаты в большинстве относились к офицеру тепло и душевно. Все, как офицеры, так и солдаты, часто собравшись вместе в окопах, обсуждали: что-то будет дальше?

<…> Боевая жизнь у нас на позициях протекала, как и раньше: службу солдаты несли исправно, помня дисциплину и свои обязанности. В настоящее время, не помню точно какого числа, в марте месяце приказано было привести войска к присяге на верность Временному правительству. Прислали и текст присяги. Как только полк сменился с позиций и отошел в резерв, я приказал, чтобы после двух дней отдыха полк собрался к 11 часам утра в деревню, к штабу полка, для приведения присяги. Около половины одиннадцатого утра ко мне вошел один взволнованный командир 4-го батальона полковник Квитницкий (расстрелян большевиками в Москве в конце 1917 г.) и доложил, что солдаты его батальона надели красные банты и в таком виде желают идти на сборное место полка для принятия присяги. Я приказал полковнику Квитницкому ничего не предпринимать до тех пор, пока я не выйду к полку, где и сделаю, что найду нужным. Ровно в 11 часов утра мне дежурный по полку офицер доложил, что полк построился для принятия присяги. Выйдя к полку, я начал обходить фронт, здороваясь отдельно с каждым батальоном; поравнявшись с 4-м батальоном и поздоровавшись с солдатами, спросил командира батальона полковника Квитницкого, почему у него батальон одет не по форме и с его ли разрешения солдаты нацепили красные банты. Как и следовало ожидать, получил в ответ, что командир батальона на красные банты своего разрешения не давал. После этого, обращаясь ко всему полку, сказал: «Все в строю, как офицеры, так и солдаты, всегда должны быть одеты по форме: форму одежды пока еще никто не изменял, а потому никаких отступлений от формы одежды я не допускаю; строй есть святое место, все распоряжения исходят от меня как командира полка, а я не отдавал распоряжения, чтобы в строй выходили с красными бантами; 4-й батальон нарушил устав, чего я никак не мог ожидать от батальона, которым можно было гордиться». Только что я это сказал, как, смотрю, все солдаты 4-го батальона поспешно начали снимать красные банты и прятать в карманы. <…> Затем принесено в строй полковое знамя, и полк был приведен к присяге; все прошло в полном спокойствии. По окончании присяги и молебна полк был пропущен мной церемониальным маршем, поротно; каждую роту и команду я хвалил и благодарил; вид у солдат был отличный: прошли стройно, молодцами. Затем роты разошлись по своим квартирам, и все зажило нормальной жизнью полка, стоящего в резерве.

<…> Через месяц стали прибывать разные депутации от запасных батальонов – привозить с собой массу агитационной, возбуждающей солдатские массы литературы, и в том числе появился у нас пресловутый приказ № 1 – издание Совета рабочих и солдатских депутатов, но, к чести строевых солдат полка, находящихся на фронте, я, как очевидец, подтверждаю, что приказ № 1-й и всю зловредную агитационную литературу немедленно и весьма охотно уничтожали, то есть жгли, найдя, что подобная литература – большое зло для фронта. Враги наши – немцы, полагая, что у нас уже началось разложение, в конце марта 17-го года взорвали мину под окопами нашей 7-й роты, думая, что теперь будет совершенно легко занять наш участок, но... ошиблись, ибо командир роты штабс-капитан Гамалей со своими молодцами очень быстро ликвидировал прорыв, и взорвавшуюся воронку заняли наши солдаты, причем, к сожалению, и потеряли около тридцати лучших людей. Наступал праздник святой Пасхи. Как и раньше, несмотря на то, что полк был на позиции, было заготовлено средствами полка разговенье и доставлено в окопы. <...> В первый день святой Пасхи я, совместно с полковым священником, пошел в 8 часов в окопы и обошел все роты, христосуясь с каждым солдатом. <…>.

Когда был получен приказ из штаба армии о полковых комитетах, то и в полку был образован такой комитет, но, что весьма показательно, председателем его был избран старый офицер полка полковник Аккерман, расстрелянный большевиками в Петрограде в конце 1917 года². Деятельность комитета не отражалась вредно на жизни полка, и за время моего командования полком, до первых чисел мая, не могу сделать ни одного упрека ни комитету, ни солдатам; службу несли отлично, и никаких инцидентов за это время не было.

<…> 20 мая я был назначен начальником 40-й Финляндской стрелковой дивизии, куда немедленно же и отправился. В это время 4-я Финляндская стрелковая дивизия временно входила в состав 6-го армейского корпуса. Прибыв в штаб корпуса 24 мая 1917 г., я явился командиру корпуса генерал-лейтенанту фон Нотбеку, под начальством которого я служил с марта 1913 г., будучи еще тогда командиром 5-го Финляндского стрелкового полка, с которым выступил на войну из Финляндии и, таким образом, почти всю войну провел вместе с генералом Нотбеком, тоже выступившим на войну из Финляндии как начальник 2-й Финляндской стрелковой дивизии. Когда я представился генералу Нотбеку, он мне сказал: «Очень рад тебя видеть, но не поздравляю с получением 4-й Финляндской стрелковой дивизии, так как хотя 14 и 15-й Финляндские стрелковые полки еще и стоят твердо на позиции, но 13 и 16-й идти на позицию не хотят и стоят около г. Тарнополя (то есть почти в 30 верстах от позиции) и, что ничего не могут с ними поделать, чтобы как-нибудь вытянуть их на позицию». <…> Около десяти часов утра, 26 мая, я приехал в деревню В. Глубочек, где был расположен штаб полка (13-го Финляндского). Командира полка полковника Яковлева я не застал; оказалось, что он ушел на митинг своего полка, так как приехали члены Тарнопольского комитета, дабы убедить 13-й полк выступить на позицию. Кстати упомяну, что в 13-м полку во время войны служил будущий «Верховный главнокомандующий», или, как его звали, «Главнокрыл», но и в то время, когда я туда приехал, он уже занимал достаточно «высокий пост» – представителя армейского комитета. <…> Конечно, долгое пребывание в рядах 13-го полка прапорщика Крыленко, настроенного и тогда уже большевистски и занимавшегося там преступной агитацией, сыграло немалую роль в том, что этот стрелковый полк отказался выполнить свой долг перед родиной. <…> Из штаба 13-го полка меня один из офицеров полка повел к месту митинга. Еще издали я увидел громадную толпу солдат, усеявших насыпь в то время недействовавшей железной дороги, а на самом полотне я увидел группу из четырех человек штатских. Шум, гам, отдельные выкрики доносились с места митинга. Я направился к месту митинга, но не успел еще приблизиться к полотну железной дороги, как ко мне подошел и представился командир 13-го полка полковник Яковец, которого я увидел впервые. Это был человек уже немолодой, лет 50, с седеющей бородой, сильный, с энергичным выразительным лицом; он подробно мне изложил все происходящее в полку и заявил, что даже сейчас, несмотря на все старания, Тарнопольский комитет успеха не имеет и, видимо, надежды на то, чтобы стрелки согласились идти на позицию, не имеется. Я ему сказал, что хочу, когда окончат разговоры тарнопольские комитетчики, лично поговорить со стрелками. Командир полка вернулся к стрелкам, а я стал ожидать ухода комитетчиков. Минут через десять митинг закончился, уговаривающие отбыли, а я поднялся на насыпь и по полотну железной дороги дошел до места, где находились митинговавшие стрелки. Подойдя к ним, я громко крикнул: «Здорово, молодцы стрелки!» Последовал дружный ответ: «Здравия желаем, господин генерал!». После этого я обратился к стрелкам, сказав, что приказом по военному ведомству я назначен их начальником дивизии, что побывал уже на позиции, видел 14 и 15-й полки и был удивлен, что их собратья сидят бессменно в окопах, работают там, устали, а они, стрелки

13-го полка, стоят, митингуют и не хотят идти туда, куда их призывает долг перед родиной и измученные собратья их – стрелки 14 и 15-го полков, что мне, как служившему с 1913 г. в рядах славных Финляндских стрелков и большую часть времени пробывшему на войне с Финляндскими стрелками, совестно за них, так как в такое тяжелое время они бросают своих братьев-стрелков и не хотят им помочь и облегчить боевую службу. Потом просил сказать мне откровенно причину их нежелания идти на позицию и вызвал вперед желающих говорить все без утайки. После небольшой паузы протиснулся сквозь толпу стрелок и подошел ко мне. Я обратился к нему со словами: «Ну, говори, браток, в чем же дело?» И получил в ответ: «Да что ж, господин генерал, какой толк нам идти на позицию, да еще что ни на есть перед самым наступлением; дело-то мы свое сделаем, а половину-то нас еще и немцы перебьют, а нам потом ничего не дадут, ни крестов Георгиевских, ни отличий, а деревянный-то крест где хош нам, православным христианам, поставят». На это я ответил, что я, как начальник дивизии, никогда не откажу в награждении доблестных стрелков, раз их представит командир роты; наоборот, я всегда рад, когда грудь моих подчиненных, как офицеров, так и солдат, украшена боевыми отличиями, и что я категорически заявляю всем стрелкам, что тот, кто выполняет свой долг перед родиной, никогда не будет мною забыт и будет всегда достойно награжден; что лучше дать лишнюю награду, чем забыть дать заслуженную. Сказал им также, что меня удивляет подобное заявление, так как я достоверно знаю, что все, и офицеры, и солдаты, геройски выполнявшие свой долг, были всегда широко награждаемы и что невольно у меня является мысль, что [не] одна только что высказанная причина служит препятствием к их выступлению на позиции, а есть тут что-то другое, в чем им или не хочется, или просто совестно признаться, что, мол, попросту говоря, не трусят ли, не боятся ли за свою жизнь, что в такие минуты, когда честь родины зависит от выполнения нашего святого долга, – стыд и позор; нужно помнить, говорил я им, что русский солдат, исстари защищая родину, не боялся смерти и всегда служил образцом храбрости для всех иностранцев, поражал своей находчивостью, исполнительностью и любовью к родине. «А теперь что же, повышая голос, спрашивал я. – Непослушание и трусость? Позор и стыд! Я спрашиваю вас, всех молодцов-стрелков: "Пойдете ли вы за мной или нет? Отвечайте!"» После некоторой заминки, покашливания, переминания с ноги на ногу, начали раздаваться отдельные выкрики: «Пойдем!» Я тогда крикнул: «Кто пойдет со мной? Иди сюда, ко мне!» В начале очень нерешительно, словно кого-то стесняясь, потянулись одиночные стрелки, а затем все большее и большее число людей начало меня окружать, и уже беспрерывно начались раздаваться возгласы: «Все пойдем, все пойдем!» Тогда я, и сам взволнованный всем происходившим, громко им сказал: «Спасибо, молодцы-стрелки за боевую службу!» Грянул дружный ответ: «Рады стараться, господин генерал!» И уже после этого я обратился к стрелкам со словами: «Итак, братцы, значит, я могу теперь спокойно ехать на позицию, сказать 14 и 15-му полкам, что вы придете к ним на подмогу, и быть уверенным, что весь полк завтра рано утром выступит? Не так ли?» Раздался гул голосов, из которого ясно слышались слова: «Все пойдем, сказали, что будем, так уж будем!»

<…> Из 13-го полка я поехал в 16-й Финляндский, в деревню Шуровцы, совершенно не зная, что там творится, и не вполне уверенный, удастся ли мне также повлиять на полк, как это удалось в отношении 13-го Финляндского, тем более что было затрачено немало силы воли и невольно чувствовалось некоторое нравственное утомление. Приехав в деревню, где стоял полк, и поравнявшись со штабом полка, я был встречен командиром – бывшим воспитателем Псковского кадетского корпуса, еще молодым человеком, по сравнению с командиром 13-го полка; видимо, к моему приезду он был уже подготовлен телефоном из только что мной покинутого полка. Приказав собрать стрелков, я предварительно поговорил с офицерами и рассказал, как удачно и благополучно все разрешилось с 13-м полком, когда доложили, что стрелки собрались, я, подойдя, поздоровался с полком, а затем начал разговаривать со многими стрелками и спрашивать про их участие в боях. Совершенно неожиданно я вдруг увидел нескольких знакомых мне стрелков, бывших у меня в 50-м Финляндском стрелковом полку в бытность мною командиром этого полка еще до войны и ушедших в состав 7-й роты полка с командиром роты штабс-капитаном Черняком в марте 1914 г. на сформирование 4-й Финляндской стрелковой бригады (до того времени было всего три Финляндских стрелковых бригады, во время войны, уже на Карпатах, весной 1915 года, развернутых в дивизии). Я немедленно к каждому их них подошел, с каждым отдельно поздоровался, каждого обнял, сказав: «Здорово, молодцы!» – и стал расспрашивать, как они поживают, какие имеют боевые награды, в каких боях они побывали; выслушав их ответы, я, не давая им долго задумываться, обратился к ним со следующими словами: «Как же вам, моим дорогим стрелкам 5-го полка, не совестно от того, что вы сидите в тылу и не хотите идти на позицию, мне вот, как вашему бывшему командиру, право, совестно за вас; не ожидал я, что мои стрелки окажутся такими непохожими на тех лихих стрелков, какими я их знавал еще в мирное время, отказываясь идти помочь своим усталым собратьям, геройски защищавшим от врага наши позиции». Видимо, эти мои слова задели их за живое и возымели свое действие, так как все они подтянулись и весело отвечали, что со мной хоть сейчас пойдут куда угодно, куда я их поведу – туда и пойдут. Поблагодарил я их за это от души и сказал: «Спасибо, мои молодцы, теперь я вижу, что вы прежние, лихие и что я действительно среди своих родных стрелков. Скажу вам по правде, что был и раньше уверен, что вы за мной пойдете всюду». Окружающие нас стрелки слушали внимательно весь наш разговор, и, когда я обратился ко всем остальным, спрашивая, пойдут ли и они также за мной, послышался дружный ответ: «Так точно!»

После этого я сказал им то же, что и в 13-м полку, а именно, что теперь я, уверенный в их обещании, могу спокойно уехать и сказать стрелкам 14 и 15-го полков, что их собратья не оставят их без поддержки, на другой день придут к ним на подмогу, и что я жду их завтра к вечеру в районе позиций. Вновь раздался дружный ответ: «Все придем!» <…>.

На другой день, 27 мая, 13 и 16-й полки действительно в полном составе пришли в район позиций и расположились в резерве. Началась усиленная подготовка к предстоящему наступлению. <…> Не очень-то надеясь на боевую способность 13-го полка, я оставил его в резерве, а 16-й полк был поставлен на позицию; таким образом, было решено, что 14-й, 15-й и 16-й полки будут занимать первую линию и проводить атаку, а 13-й полк – составит резерв. Последствия показали, что расчет мой был вполне правилен: полки, находящиеся в первой линии очень усердно и бодро принялись за подготовку позиции к предстоящему наступлению и вначале не отставал и 13-й полк, но дней через семь командир 13-го полка мне доложил, что стрелки его не хотят больше работать и говорят, что наступать никак не желают. Я тогда решил лично поехать в 13-й полк и выяснить, какое количество стрелков из всего полка не желают исполнять приказ. Приехав в 13-й полк, я приказал собрать все роты и всех не желающих исполнить свой долг выйти из рядов рот и стать влево от полка; вышло около 800 стрелков и отошло в сторону. Это было уже такое количество людей, которое было способно оказать разлагающее влияние и на остальных стрелков, а потому я приказал командиру полка отправить их всех в обоз 2-го разряда как никуда не годных, и, выругав их как следует, я уехал. Из штаба дивизии приказал сейчас же донести о моем распоряжении командиру корпуса. На другой же день прибыл комиссар XI армии Кириенко (кажется, такова была его фамилия; знаю, что впоследствии он был комиссаром Киевского военного округа до захвата власти Центральной Радой) – бывший каторжанин, политический ссыльный. Я ему сказал, что ни разговаривать с такими прохвостами, как эти 800 стрелков, ни видеть их желания не имею и что я приказал их всех выслать из полка в обоз 2-го разряда. Кириенко уверенно заявил, что он сам пойдет в полк и уговорит стрелков; на что я ему ответил, что пускай идет, если желает, но, что в успех его поездки я не верю. И действительно: из рассказов офицеров я узнал, что из этих комиссарских уговариваний, как и следовало ожидать, ничего не вышло. Кириенко, приехав, собрал всех стрелков и стал им толковать о долге, о чести, о присяге и т. д., но из рядов стрелков начали раздаваться возгласы: «Буржуй, убирайся вон, нас не надуешь, никуда мы не пойдем!» И сколько ни старался говорить усердный комиссар, его все время перебивали, все резче, все громче. Видя бесполезность своих уговариваний и доводов и окончательно изведясь, Кириенко снял фуражку и, бросив ее оземь, закричал стрелкам: «Это я-то буржуй! Я, который сидел на каторге из-за того, что добивался для вас свободы! Ну вас всех к черту!». Сел в автомобиль и уехал; тем дело и кончилось, так как если уж боевой начальник не имел влияния и не мог воздействовать на начинающих разлагаться стрелков, то никакие уговаривающие комиссары, будь то даже люди, имевшие за собой такой крупный по тому времени ценз, как каторжное прошлое, ничего поделать не смогут.

ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 745. Л. 1а–11 об. Автограф.