Во Внутренней тюрьме ВЧК — самой страшной по режиму из всех тюрем России, — у меня была особенная потребность перечитывать Ламартина, щедрого на описания конкретных черт кровавых событий. Красавица Люси Дантон, печальная мадемуазель Ролан, гордая Шарлота Корде, величественный, неподкупный сектант Робеспьер, жестокий и грязный Марат, мясник, замучивший дофина, и тысячи других именованных деятелей.
Поднимешь глаза от книги, — сидят кругом соседки по камере. Простые, русские лица, такие бледные, усталые… Тоже участницы великих событий. Кто они такие? С именами? Нет. Это — бесчисленные жертвы ВЧК. Это массовый элемент, заполняющий сейчас тюрьмы России. Нет у них ни имен, ни желания увековечить себя в истории. Это — те, о которых Ламартин и другие бытописатели сообщают только суммарно: десятками, сотнями тысяч наполняли подвали Парижских тюрем, на огромных колымагах ехали на эшафот, с криком или молча совали головы под нож гильотины, или тысячами гибли от голода и эпидемий. Что они думали? Что чувствовали? Переживали? Как относились к революции? Были ли ее действительными врагами и противниками? Не знаем ничего… А кто их мучил? За что? И те, бесчисленные мелкие людишки революционных трибуналов Франции, — эти следователи, посылавшие сотни и тысячи людей на смерть, — кто помнит теперь их имена? Кто описал их приемы и обращение с их жертвами?
Да, странное сочетание. Грандиозный размах, стираются целые слои, переворот почти космический — сверху до низу. А здесь, в камерах, сидят самые простые, обыкновенные люди, скорее, обыватели, — едят, пьют, смеются, то веселятся, то плачут, не думая о революции… ни о каких ее сдвигах… <…>
До какой степени вся эта публика, наполняющая сейчас советские тюрьмы, далека от революции или от контрреволюции, до чего вся она обывательски невинна, мне показала моя негласная анкета. Люди в камерах менялись, — уводили, приводили, но характер их оставался все тот же: ультраобывательский.
На вопрос, знают ли они В.Н. Фигнер, П.Н. Милюкова или Гучкова, неизменно следовал ответ: «Кто такие? Не знаю». Керенского, Ленина, Троцкого — знали все. О других же членах Временного Правительства и ныне действующих большевиках не имели ни малейшего представления. О Ленине и Троцком знали гораздо больше в частушках и анекдотах, чем в их делах. В Бутырках о них и о Рыкове сочинены великолепные песни, жаль, что не имею их текста.
Сидят, сидят бывало, — скука дикая, мои книги все серьезные, не подходят. Вдруг разражаются хохотом.
«Приставили к Ленину красноармейца. Новенького. Ленин ему и говорит: вот что, брат. Разбуди меня завтра ровно в 7 часов.
— Слушаю-с… ваше…
— Пришло утро. Идет красноармеец к двери. Без ¼ 7. Как его назовешь? Шепчет: Ваше сиятельство… г. Ленин. Нет. Не сиятельство… Ваше благородие… Нет, тьфу ты. Какое благородие, когда он пролетарий. Товарищ? Нет, какой он мне товарищ! … Ваше… Батюшки! — Семь часов! Как угорелый летит красноармеец к двери, но все еще не знает, как же его назвать? Благим матом кричит:
— Вставай, проклятьем заклейменный! Вставай!
Вот после такого анекдота вся камера будет целый день хохотать и повторять:
— Вставай, вставай, проклятьем заклейменный!
Иногда хохот так шумен, что влетит стража и даст нагоняй: «Сбесились, ей-Богу сбесились. Это во Внутренней-то тюрьме! Тише вы!»
А потом опять допрос, слезы, истерика. А, быть может, — расстрел.
Что это за население и зачем оно сидит по тюрьмам, бросает семьи, отрывается от малых детей… А ведь сколько времени уходит у других, их родственников, на обслуживание сидящих, принос передач, хлопоты и т.д.
Совершеннейшая дикость! Единственное оправдание всей этой чуши с кровавым налетом в том, что «так было и во Французской революции», так будет и во всякой… Но ведь как ни сравнивай — прошло 130 лет, и сейчас… век электричества и железных дорог! XX-й век…
Опубликовано: Современные Записки (Париж). 1922. Т. XII. С. 138–139, 148–149.
Назад
Интернет-магазин 
Корзина 
