Архив Александра Н. Яковлева

15-го декабря 1924 г.

Подсудимый Шульгин, Вы обвиняетесь в том, чему следуют пункты:

1. — Вы претендуете на то, что я Вас не поздравил с женитьбой. Вы должны были бы знать, что все европейцы, если они не неучи и не математики, имеют первой обязанностью оповещать своих добрых знакомых о всех печальных событиях их жизни: смерти близких людей, женитьбе и т.п.; только по¹ такой печатной бумажки они могут претендовать на поздравления. Без нее это называется нескромностью, желанием либо проникнуть в чужие секреты, либо присвоить себе звание близкого друга. Я не преминул бы прислать Вам мои душевные соболезнования, а может быть даже и поздравления, если бы имел от Вас такой картон; без него мое воспитание требовало, чтобы я молчал, что я и очень успешно исполнил.

2. — Если бы даже Вы мне прислали картон с оповещением о свадьбе, я может быть Вам бы поздравления все-таки не послал; опыт жизни научил меня, что, поздравляя в таких случаях, можно попасть впросак; никогда не забуду, как Ковалевский осведомлялся о здоровьи жены Орлова-Давыдова в то время, как она уже сидела в тюрьме². Поэтому я взял за правило поздравлять новобрачных только в церкви, а когда они из нее вышли, то лучше молчать, ибо в своей жизни очень следую пословице: «dans le doute abstiens toi»³.

3. — Изложив Вам эти академические соображения, я все-таки Вас поздравляю, ибо из Вашего письма я усматриваю, что Вы еще не развелись и довольны своей судьбой и даже не проклинаете меня за то, что я оказал давление на Евлогия; это уже больше чем нужно для того, чтобы считать, что Вы родились в сорочке.

4. — А теперь к делу; на Вашу критику отвечаю Вам анти-критикой.

В общем мне как будто бы не приходится с Вами спорить, раз Вы находите, что все рассказано именно так, как было, и что даже некоторые мои рискованные определения «глубоко правдивы», то мне остается разве спросить себя по-факионовски: «Демосфен меня хвалит, не сказал ли я какой-нибудь глупости?». Но так как похваливши меня, Вы тут же меня и ругаете, хотя весьма снисходительно, то я буду оправдываться.

Вы думаете, что мои ссылки на режим недостаточны и что причины лежат глубже; эти причины — физическое и моральное вырождение целого класса. Поскольку Вы это же рассуждение применяете к династии, я с Вами совершенно согласен, династии действительно вырождаются, как вырождаются всякие роды; наша династия выдержала 300 лет только потому, что облыжным образом называла себя Романовыми, хотя Романовская в ней преемственность дважды прерывалась; во-первых, в лице Павла Петровича, в котором не было почти ничего романовского, и раньше его в лице Петра Великого, который, по мнению историков, вовсе не был сыном Алексея Михайловича. Как бы то ни было трехсотлетнее существование династии давало ей полное право выродиться и для этого не нужно было искать никаких побочных причин; выродилась физически или по крайней мере морально, так как физические экземпляры в нашей династии и по сю пору есть, со всеми признаками породы, но выродилась как интеллект и как воля, т.е. как духовная сущность. Если этим объясняется и ее гибель и беспомощность во время революции, то я спорить не стану: для нее этого объяснения достаточно. Но когда Вы говорите то же самое и о целом классе, который, по Вашему мнению, тоже выродился, то тут я этих объяснение не приемлю. Класс, хотя бы даже дворянско-интеллигентный, все-таки же не только слишком велик, но и главное — слишком открыт постороннему в него проникновению, чтобы можно было говорить о физическом вырождении класса. Из моих детских воспоминаний я сохранил в памяти одну в свое время нашумевшую статью Чернышевского о причинах падения римской империи⁴, где он восставал против ходячего утверждения, будто римляне выродились. Этого, говорил он, быть не может. Вы, быть может, согласитесь со мной, что, вполне признавая справедливость некоторых Ваших наблюдений над этим классом, я эти самые Ваши наблюдения и объясняю режимом, а не простым физическим вырождением. Режим ведь то же, что воспитание; воспитание формирует детей, а режим формирует взрослых, но результаты его одни и те же; детям или взрослым прививаются искусственно некоторые общие черты, причем весьма часто как раз не те, которых добиваются. Можно ли думать, что в том классе, о котором мы говорим, не было тех сильных людей, о которых Вы скорбите; Вы ведь сами же их попутно называете, вспоминая и Столыпина, и Деникина, и Врангеля. И я, вспоминая свою молодость и студенческие годы, утверждаю, что среди молодежи мы видали много людей, которые абсолютно не имели никаких задатков физической вырожденности и могли бы в будущем кое-что сделать. Вот тут-то я и вижу развращающее влияние режима, который требовал безусловного повиновения, не умея в то же время убедить, что это повиновение ведет к добру и к благу государства; который рядом своих глупостей внушал мысль, что служить стране можно только борясь с правительством, который развивал во всех нас свойство зубоскальства и критики, клеймя продажными рабами всех тех, кто становился на сторону власти; вот этот режим и создал ту кажущуюся вырожденность нашего класса, о которой Вы сейчас скорбите. Вы вспоминаете декабристов. Но тогда можно было быть сторонником Николая I и расстреливать мятежников, будучи глубоко убежденным, что в этом состоит и честь и патриотический долг; помните Вы в последнем томе «Войны и Мира» слова Ростова, который грозил Безухову, что он по приказу Аракчеева будет его рубить и топтать. Когда у человека могло быть искренное и некупленное убеждение, что нужно верой и правдой служить тому строю, в котором живешь, тогда в среде его защитников и могли находиться честные, идейные и сильные люди, которые ни перед чем не остановились. Но наш режим вел себя так, что они в этом усомнились; Вы всегда считаете себя самого человеком вырожденным и слабым; думаю, что Ваши похождения позднее этой Вашей оценки не подтверждают. Но во всяком случае едва ли Вы сами усумнились⁵ и в своем патриотизме, и в своем уме. И однако Вы в момент революции все-таки не решились стать за власть, против всех нас; не из трусости вовсе, а потому что вера в эту власть улетела. С самого начала царствования Николая II происходил этот искусственный отбор нашего якобы вырождавшегося класса. Честные, сильные люди, чтобы не мешать, но и не участвовать в этой нелепости, просто отходили в сторону, на покой, для созерцания; люди живые и деятельные становились врагами режима, подпадая немедленно всему вредному влиянию длительной оппозиции. А около власти были только спекулянты и карьеристы, которые эту же власть и предали. Не класс наш выродился целиком, а выродились те люди, которые могли иметь влияние, могли иметь возможность защищать строй и этого не сделали. Потому что эти люди в течение 20 лет искусственно подбирались и развращались. Не думайте, что это поверхностное объяснение «режима». Нужно только расшифровать, что этим словом «режим» означается, как он влиял и на защитников, и на противников власти. Наступил момент в нашей истории, когда власть разошлась со страной и вместо того, чтобы управлять ею, стала с ней бороться; эта основная фальшь нас и развратила.

И знаете ли Вы, в чем выразился этот разврат? Во-первых, в том, что явился искусственный отбор людей власти; к ней шли только те, кто усваивал эту программу борьбы с народом, считая самоценностью сосредоточение всей власти в руках правительственного аппарата; типичным представителем такого течения был Катков, и его идеология надолго предопределила идеологию правящего класса; поэтому к власти шли только те, кто либо разделял эту идеологию, либо кто был способен думать только о собственной карьере. От этого власти все больше и больше обрастали отнюдь не лучшими элементами правящего класса. Но гораздо сильнее и глубже отразился этот разврат на самом обществе; с того момента, когда общество, понимая под этим и наше образованное общество и даже мужика, стало видеть в правительстве чуждую силу, какого-то завоевателя и поработителя, с того момента и популярностью в глазах этого общества стали пользоваться только те нездоровые элементы, которые смотрели на власть, как на врага. Ведь это красной нитью проходит через все отрасли общественной жизни; этим объясняется успех оппозиционной печати, популярность всяких политических жертв, снисходительное отношение к террору и вообще ореол, украшавший всякого борца против власти. Общество развращалось именно тем, что смотрело на этих людей, как на властителей своих политических дум, что оно воспитывалось в этой идеологии. Когда мы говорим о целом классе, то не нужно забывать, что в им⁶ всегда есть всякие элементы — и здоровые, и плохие; характерно вовсе не то, что они существуют, они непременно существуют, характерно и интересно то, какие элементы господствуют, имеют успех и влияние. Почему в любом обществе, занятом серьезными делами, подразумевая практическими делами, успех всегда за серьезными элементами, а не за болтунами и фразерами; посмотрите, кого уважают в рабочих артелях, в мужицком «миру», даже весьма часто в серьезных акционерных предприятиях. Все это серьезные люди, понимающие, умеющие делать то дело, которое делают. А кому наоборот верили, с кем шли в области политических симпатий; почти безраздельно за фразерами, за болтунами, за верховлянами. Я никогда не забуду моего разочарования от выборов в 1-ую Государственную Думу, по городу Москве; тогда шли такие серьезные кандидаты, как Шипов и М.П. Щепкин. Они были наголову разбиты Кокошкиным и Муромцевым. Оба человека несомненно талантливые и хорошие; но в смысле своей серьезности, опытности в государственных делах и дальновидности не идущие ни в каком сравнении ни с Шиповым и особенно со Щепкиным. А я Вам привожу пример, где избранные кандидаты представляли все-таки ценность, притом положительную ценность, а мало ли случаев, где величины были положительно несоизмеримы, а победа ничтожеств еще более блистательна. Вся наша общественность, с того момента, когда режим превратил ее в сторону, борющуюся с правительством, вся наша общественность стала выдвигать вперед людей этого нездорового направления. В результате и вышло то, что вышло во время нашей революции: на стороне власти были только дураки или прохвосты, а все кумиры общественности умели только ругуть власть, но не умели управлять. За это я и виню режим, заметьте, не отдельных лиц, а весь режим, т.е. систему; «tout est permis, sauf l’inconséquence»⁷, сказал когда-то Мирабо. Можно было, конечно, держаться системы Николая Павловича; есть правящее меньшинство, которое приказывает, а народ слушается; в известной исторической эпохе это вовсе неплохая система управления; но она годится только до тех пор, покуда э т о меньшинство уверено в том, что это спасение, и действительно повелевает, не спрашивая ничьей помощи и совета. Но у нас эта система продолжалась и тогда, когда сами повелевающие перестали в себя верить, чувствуя, что их конец приближается, и готовили пути к отступлению, и когда не только готовили пути к отступлению, но в 1905 году стали уверять, что народ управляет сам, что они исполняют его волю. Эта система неискренности и лжи развратила всех поголовно, и власть и общество; она же, наконец, породила и революционеров; потому что все характеры сильной воли убежали туда; им была одинаково противна и развращенная власть, и исключительно болтающее общество; им хотелось дела и результатов; для этого хотелось власти; ее они сумели добиться. Не хватило им только того, чему им некогда было научиться: понимания государственных нужд и возможностей. На этом я кончаю; договорите сами, что я мог бы сказать.

Теперь два слова о другом. Вы согласны со мной в моей оценке отречения Михаила; но только думаете, что иначе было бы еще хуже. Пользуюсь этим случаем, чтобы Вам сказать, что здесь сейчас создается и пропагандируется целая теория, которая стоит на точке зрения Вашего понимания, приходя, впрочем, к обратным результатам. Вы думаете, что отречение Михаила было его личным делом. Но наши хитроумные юристы доказывают теперь, что это не так, что Михаил не мог бы издать такого манифеста, какой он издал, если бы в это время не чувствовал себя монархом; наконец, лояльность к Николаю II не позволяет им сказать, что Николай II совершил беззаконие, а побуждает их подвести под это беззаконие законное основание, разъясняя, что Николай II отрекся за наследника, в качестве его законного опекуна. Таким образом выходит, что Михаил, хотя на несколько секунд стал законным монархом и издал свой акт в качестве такового. Повторяю, король, по английской пословице, не может совершить беззакония, и раз Михаил это сделал, то значит это законно. Но какой из этого следует неожиданный вывод. Если Михаил действовал в это время в качестве императора, то хотя созвание Учредительного Собрания помимо Думы и можно было оспаривать, как незаконное, ибо Михаил был все-таки монархом ограниченным, т.е. конституционным, но для императорской фамилии Михаил был главой, монархом неограниченным; а если так, то он связал своим решением всю императорскую фамилию, которая уже не может принимать трона иначе как по решению Учредительного Собрания. Вот Вам не получившее общего признания, но не лишенное интереса толкование, которое показывает, как впрочем всегда, что во всякой человеческой нелепости есть сторона, которая наживается, а именно адвокаты. Но из этого следует, что вся династия Романовых себя устранила от самостоятельных прав и не может получить их иначе, как после специального волеизъявления народного. В Вашем письме я уловил какую-то смутную надежду, что у нас будет династическая реставрация или по крайней мере радость, что дорога к ней не закрыта. Если это так, то я все-таки Вам скажу: выродился или нет наш дворянско-интеллигентский класс, я не буду решать; сейчас он почти истреблен, и во всяком случае обессилен, но что династия выродилась, именно в Вашем смысле, для меня совершенно бесспорно; и если мы можем еще соблазнять народ обаянием личных заслуг и личного превосходства, т.е. можем пустить его в колею бонапартизма, то воображать, что наш народ пойдет в колею лигитимизма и позовет кого-либо из прежней династии в силу ее права на престол — мне представляется  только иллюзией, но иллюзией довольно опасной. И прибавлю к этому, что, когда я вижу тех людей, которые станут тогда у власти, я от такого разрешения революции перестаю ждать пользы. Сейчас мне нужно кончать, иначе я доставил бы Вам удовольствие Вас позлить и рассказать Вам о разных художествах тех Ваших прежних и новых друзей, которые работают сейчас над восстановлением монархии. Вы говорите, что всем гадостям научились у кадетов. Это исторически неверно. К кадетам Вы перешли, как и многие другие, только потому что Вам, как живому и честному человеку, было невтерпеж жить в той среде, в которой Вы очутились благодаря своим убеждениям. Как это часто бывает с людьми, Вы не шли туда, куда хотелось, а пошли оттуда, откуда приходилось бежать. Почти вся кадетская партия состояла из таких недовольных, и в этом главная причина ее успеха. И не мы научили Вас гадостям, а Ваши друзья сделали невозможным работу с ними. Я не сомневаюсь, что успех той партии, с которой Вы сейчас боретесь и против которой Вы и изощряете свой талант, т.е. милюковская партия, республиканцы, демократы⁸ и т.д., потому-то и существуют и усиливаются, что Ваши друзья делают невозможной работу с ними. Поднять сейчас массу за республику очень трудно, меня этот лозунг не прельщает; но когда я смотрю на тех, кто дает тон в монархическом лагере, на их надежды и упования, я чувствую, что я отхожу от них все дальше и дальше. Потому что они воскресили вполне ту старую идеологию старого режима, которая сначала развратила, а потом и погубила Россию.

Hoover Institution Archives. Vasily Maklakov Collection. Box 13. Folder 10. Машинопись. Копия.