Архив Александра Н. Яковлева

10 Декабря 1924 года

Дорогой Василий Алексеевич.

Ни о какой ссоре, разумеется, не может быть и речи. Да и Вы сами употребляете это слово только иносказательно. Зато уже совершенно недвусмысленно Вы меня обвиняете в неучтивости. Да еще российской. Чем наносите мне двойное оскорбление. Впрочем, я перехожу в наступление только потому, что это лучший способ защиты, чему меня научила Ваша же кадетская фракция. Впрочем, вообще всем гадостям я научился исключительно у кадет, и если и виноват в чем-нибудь, так только с тех пор, как с ними спутался, что, впрочем, очень ясно из Вашей же статьи. Впрочем, из последней фразы моей тоже ясно, что я ее, т.е. статью, получил, а это обозначает, что обвинение меня в неучтивости имеет под собой кой-какое основание. Но именно только кой-какое, потому как я за это время женимшись, то с меня все взятки гладки. Я принимаю только поздравления и никаких упреков. И в свою очередь обвиняю Вас в неучтивости, что Вы меня не поздравили, хотя не мало этому делу способствовали. Но так как я в свою очередь должен был написать Вам письмо с кондолеансами¹ по поводу принудительного оставления Вами Вашей прекрасной квартиры, но этого не сделал, то я почитаю, что мы за равностью обид можем покрыть прошлое флером забвения. Впрочем, это для меня невыгодно, ибо если обиды равны, то всеж-таки остается то обстоятельство, что я не поблагодарил Вас за Вашу милую любезность, выразившуюся в подношении мне экземпляра Вашего труда на французском языке с трогательной, но совершенно неразборчивой надписью. Но это обстоятельство, в свою очередь, объясняется отнюдь не неучтивостью, а наоборот, чрезмерной учтивостью, ибо, упреждая Ваше желание, я хотел не только поблагодарить Вас, но и сказать Вам «что-нибудь» по этому поводу и отнюдь «не пустословное». Но по каким-то причинам до сих пор этого сделать не мог, чего Вам (т.е. причин), парижанам, не понять, ибо житье-бытье в странах экзотических Вам чуждо и невразумительно. На сем кончаю предисловие и перехожу к реферированию Вашего труда.

Мне нет необходимости высказывать эложи² Вашему несравненному стилю, который я весьма чувствую, испытывая при сем немалую зависть, ибо по-русски не напишу так, как Вы изъяснились на несравненном французском диалекте. Переходя же к достоинствам изложения по существу, не могу не отметить, что кроме исторической верности рассказ Ваш о чрезвычайных событиях 1917 года может быть весьма полезен для дружественной нам нации, по всем видимостям вступающей ныне на тот же скользкий путь. Рассказано же оно именно так, как оно было. Определение Ваше нашей сущности, хотя и убийственно для самолюбия, но зато глубоко правдиво. К Вашему общему определению о непригодности к власти тех людей, которые все же к ней так страстно стремились, могу только прибавить, что эта непригодность не объясняется только одной неподготовленностью их к кормилу правления вследствие неучастия в делах государственных так называемой русской общественности. Ибо полную растерянность и безволие, мелкоту душевную, слабость и дряблость души и тела проявили вовсе не только те круги, которые политически не допускались к власти, но и круги, являвшиеся сей власти носителями. Да и по существу, если говорить с полной справедливостью, ведь и круг-то был один и тот же. Если не те самые лица персонально, то во всяком случае лица того же социального класса и положения, в качестве чиновников и сановников правили страной и в качестве кадет делали оппозицию власти. Если высшее дворянство занимало у нас высокие должности на государственной службе, то и оно же играло немалую роль в рядах партий конституционно-демократических. Если адвокаты и профессора, вообще «интеллигентствующие», играли выдающуюся роль в партии народной свободы, то этого же сословия людей мы нередко встречаем на ступенях высшей чиновной иерархии. Да, дорогой Василий Алексеевич, не в одном политическом режиме было все дело. Ибо в самые реакционные периоды русской истории мы видим, однако, людей, у которых по жилам струилась кровь, а не вода, и которые то, что они считали своим долгом, умели исполнять вплоть до личного самопожертвования. И если 14 Декабря 1825 года высшая аристократия страны лично повела ничего не понимающих солдат на мятеж против императора, обнаружив при этом, хотя и весьма мало рассудительности, но и несомненное мужество, то и противная сторона, в лице Государя Николая I и наследника престола, Михаила, окруженные дворянством, оставшимся верным престолу, раздавило мятеж, можно сказать, персональной энергией, не щадя своей личной безопасности и даже жизни. И думаю я посему, дорогой Василий Алексеевич, что причина постыдного поведения нашего в 1917 году кроется гораздо глубже, чем в особенностях политического правления нашей родины, и таится она там, где и всегда на протяжении истории таилась — в случаях, сему подобных: в вырождении физическом и душевном классов, предназначенных для власти, ибо власть требует наличности некой материи, некой субстанции, не особенно удобно определяемой, но весьма ясно мною ощущаемой, субстанции, я бы сказал, имеющей нечто общее с ощущением силы и молодости. Поверхность же наша русская с той минуты, по крайней мере, когда я, человек провинциальный и необразованный, стал наблюдать лик столь высоко ценимой на юге Северной Пальмиры, показалась мне собранием, если это выражение не оскорбит Вас, недоносков и выродков.

На сем кончаю часть общую. Перехожу к некоторым частным замечаниям.

Очень хорошо изъяснили Вы, милостивый государь мой Василий Алексеевич, что такое наш русский Сенат, известный под титулом «Правящий Сенат». И правильны были бы эти Ваши упреки в недостойном поведении, отнюдь не напоминающем древних сенаторов римских, если бы не одно обстоятельство. Как Вы сами правильно изволили указать в дальнейшем, уже Его Величество 2-го марта вступил на путь нарушения закона, передав престол брату при живом сыне. Так если уже господам сенаторам пришлось, так сказать, покрыть собою это первое и самое важное правонарушение, то что уже говорить о дальнейшем. Ибо достопримечательная русская поговорка гласит, что, снявши голову, по волосам не плачут...

Не могу не отметить, что на странице 514 в разделе третьем Вы изволили несколько сурово и даже односторонне отозваться о так называемых «революционерах справа». Вы правильно изволили сравнить некогда существовавший «Союз Русского Народа»³ с нынешними фашистами. Действительно, среда, из которой вышеупомянутые союзы рекрутировались, в некоторых отношениях весьма напоминает среду фашистскую, и думаю, ничуть не хуже ее. Среди революционеров справа я знавал личностей почтенных, а главное способных к отпору и борьбе, способных и жизнь свою положить за други своя, чего в других, благородно-умеренных, партиях наших не замечалось. К сожалению, не нашлось в нашей русской действительности лица, подобного итальянскому Муссолини. А Петр Аркадьевич Столыпин, в многих отношениях его напоминавший, всецело занялся упорядочением аппарата правительственного и посему, конечно, не успел создать контр-форса, если смею так выразиться, справа, который развил бы в политической борьбе ту же свирепую лютость, каковую обнаружили революционеры слева. Этот зияющий пробел пришлось впоследствии восполнить их Превосходительствам, генералам Алексееву, Корнилову, Деникину, Врангелю и другим, но уже при условиях слишком обременительных.

С поразительной ясностью и очевидностью Вы показываете на стр. 524-ой, какова должна была быть линия поведения Великого Князя Михаила Александровича, 3-го марта 1917 года, и тех лиц, кои в эту злосчастную дату подавали его Высочеству советы⁴. И не подлежит никакому сомнению, что если бы на месте Великого Князя был один из перечисленных выше генералов или просто даже хорошо Вам известный казак-депутат, есаул Караулов, человек редко трезвый, то есть я хочу сказать часто пьяный, но характера решительного, как и подобает быть сыну Терского вольного казачьего войска, то сопротивление было бы организовано; и если бы не увенчалось победоносным успехом, то все же впоследствии было бы отмечено историками земли русской, как героическое проявление славного русского духа. Но, дорогой Василий Алексеевич, милостивый государь мой, мягкая женственность Великого Князя и вся его натура незлобивая и тихая, очень может быть пригодная для спокойных времен, конституционных, совершенно не соответствовала суровой беспощадности минуты той. И потому не мог родиться «подвиг силы беспримерной» под знаменем Великого Князя, а свершился он позже и, к сожалению, — слишком поздно...

Верно и то, что Великий Князь Михаил Александрович должен был просто отречься от престола, а вместо него вступить на престол следующий представитель дома Романовых, а именно Великий Князь Кирилл Владимирович. Но если принять во внимание паломничество его Высочества с гвардейским экипажем за два дня до вышеразбираемого события⁵, то можно усомниться и в том, чтобы под водительством сего князя сорганизовался отпор. И надо думать, что Великий Князь Кирилл Владимирович тоже в ту пору отрекся бы от престола и, последовав примеру Государя Императора, отрекся бы за сына в пользу брата Бориса. А брат Борис — в пользу брата Андрея, а брат Андрей в пользу следующего члена Императорской Фамилии, и так престол бы дошел до Великого Князя Николая Николаевича, который в ту пору тоже не был расположен противоборствовать разнузданной стихии; и получился бы точный прообраз того, что через полтора года произошло в Германии, когда все члены Императорской Фамилии Гогенцолнеров⁶, а также и всех других королевских домов Германии один за другим отреклись от своих прав на престол. И было бы это, с точки зрения юридической науки, гораздо правильнее, по существу же, милостивый государь мой Василий Алексеевич, гораздо более безысходно. Ибо объявление Великого Князя Михаила Александровича есть только личное мнение Его Высочества, ни <для> кого, кроме Его Особы не обязательное; ни один из остальных членов Императорской Фамилии сим подобием манифеста не был принуждаем к отречению от своих прирожденных прав и наоборот даже: видимостью отречения Великого Князя Михаила Александровича за всю Императорскую Фамилию все остальные члены династии были сей видимостью как бы невидимо и весьма тонко прикрыты. И благодаря этому способу действия, хотя весьма неправильному и во всяком случае бессознательному, имеем мы в настоящее время такое положение, что в лицах Императорской Фамилии, имеющих неоспоримые права на всероссийский престол, в настоящее время не только не имеем недостатка, а можно сказать страдаем от изобилия претендентов. А если бы последовало всеобщее отречение, что было бы неизбежно, в случае правильного юридического поведения Великого Князя Михаила Александровича, то с династией было бы покончено совсем и реставрация, хотя бы в роде и стиле Бурбонской⁷, была бы окончательно невозможна.

На сим кончаю, Милостивый Государь мой Василий Алексеевич. Прошу простить меня за недостаточную обдуманность сего моего письма, явив этим Ваше всегдашнее ко мне снисхождение.

В ожидании Вашего <интересного> ответа остаюсь искренно всегда Вас почитающим и, более того, сердечно к Вам, с милостивого разрешения Вашего, расположенный.

Ваш покорный слуга В.В.

Сестрице Вашей, Марье Алексеевне, не откажите засвидетельствовать глубочайшее мое уважение и всегдашнюю сердечную преданность.

Hoover Institution Archives, Vasily Maklakov Collection. Box 13. Folder 10. Машинопись. Подлинник.