Архив Александра Н. Яковлева

Париж, 27-го ноября 1924 г.

Дорогой Василий Витальевич,

Из Вашего письма к моей сестре я узнал, где Вы находитесь; без этого я стал бы спрашивать себя, уж не поссорились ли мы с Вами. Правда, я не мог вспомнить, из-за какой причины, но для этого никакой причины и не нужно. Думал я об этом потому, во-первых, что Вы вообще мне давно не писали, а во-вторых, потому что на одно мое письмо Вы мне даже не ответили. Эта российская учтивость остается все равно на Вашей совести, если только не предположить, что Вы моего письма просто не получили. Я должен сознаться, что писал его по какому-то фантастическому адресу, который Бог весть по какой причине оказался записанным в моей адресной книге. Это недошедшее до Вас письмо имело вложением оттиски моей первой статьи с воспоминаниями о революции¹. Я рассчитывал, что Вы мне по этому поводу что-нибудь скажете, тем более, что и сами занимаетесь тем же, пустословием. Теперь я хотел послать Вам вторую статью, но не делаю этого, так как не уверен, что Вы получили первую. Если Вы исправитесь и объясните мне смысл Вашего молчания, то я Вам пришлю и две остальные².

Как Вы сами понимаете, здесь происходили весьма волнительные события; для наблюдателей и философов материалу было достаточно. Можно было любоваться остроумием и глубокомыслием советов тех наших соотечественников, в которых принято продолжать видеть будущих спасителей России. Вообще я Вам скажу такое философское наблюдение: чтобы понимать, почему с Россией вышло то, что вышло, т.е. почему мы испортили такую хорошую машину, очень полезно наблюдать не только революцию, которая показала наши стороны в одном освещении, но и эмиграцию, которая обнаруживает другие. Когда Мы³, громадное большинство из нас (исключения есть, но они остаются исключениями и потому подтверждают правило), показали себя в натуральном виде, то становится необычайно ясным, почему все вышло так, как вышло. Вспоминая прошлое, начинаешь испытывать теперь то вполне бесполезное умонастроение, когда, познав к старости все свои силы и свойства, начинаешь думать о том, как хорошо было бы начать жить сначала и как умно бы тогда эту жизнь провели. Воспоминания о нашей политической жизни для меня совершенно уподобляются этим личным воспоминаниям, но, очевидно, они и также бесполезны и для себя, и для других. В этом-то и состоит великая мудрость того учреждения, которое называется смертью и которое устраняет все эти бесполезные размышления. Если бы можно было представить себе будущую жизнь или, вернее, последствия страшного суда над нами, то видели бы их исключительно в этой форме: запоздалое понимание того, чего не нужно было делать и наоборот, что нужно было делать.

Но я напрасно философствую, потому что я может быть с Вами в ссоре; a propos я бы мог Вам привести самое документальное доказательство, что один из наших общих друзей способен был вести себя относительно меня совершенным подлецом. Это до такой степени верно, что его подлость не приносила ему ни малейшей выгоды и могла быть объяснена исключительно человеческой склонностью устроить своему ближнему гадость, если ее можно сделать безнаказанно, если не рискнуть попасться. Вы слишком молоды, чтобы помнить нашумевшую когда-то статью Льва Толстого о «кнопке», нажав которую убиваешь автоматически несколько китайцев; Толстой убеждал тогда, что найдется мало людей, которые отказались бы от этого удовольствия, если бы только были уверены, что никто их не обнаружит; в этом есть доля правды; но опять-таки не могу вести дальнейших разговоров с Вами на эту тему, покуда не знаю в достоверности, не находимся ли мы с Вами в ссоре. Вот пока и все, буду ждать от Вас определенного ответа; предупреждаю, впрочем, что если мы в ссоре, то она Вам все-таки так легко не пройдет и по возвращению Вашему в Париж я буду иметь честь прислать Вам двух секундантов.

Hoover Institution Archives. Vasily Maklakov Collection. Box 13. Folder 10. Машинопись. Копия.