Архив Александра Н. Яковлева

Париж, 18-го Февраля 1924 г.

Дорогой Василий Витальевич,

Пишу Вам только затем, чтобы Вас разочаровать. Вы от меня во всяком случае не получите, чего хотите. Очень может быть, что Вы вообще ничего не получите, но уже во всяком случае не то, о чем Вы пишете. Не потому, чтобы это было неинтересно или неверно, но потому что эта тема не для меня, а потом и главное не для французской публики. Во-первых, она не для меня; такие покаянные мотивы мне вообще не удаются; если даже я и могу их чувствовать, то мне несвойственно об них говорить, а тем более писать. В конце концов это выходит исповедь, а это совсем не то, что хочу делать я. Я вообще не люблю печатно говорить о себе; а говорить на эту тему было бы особенно щекотливо. Именно потому, что она и необъятна, и очень интересна. Каждый из нас, людей самого различного направления, мог бы сейчас сделать большой вклад в это наше интеллигентское покаяние. Для этого стоит только быть искренним. Даже Милюков мог бы это сделать и это было бы совсем не бесполезно, особенно, если это делать не в форме биения себя в грудь, а в форме «ума холодных наблюдений и сердца горестных замет»¹. Это было бы совсем не лишне, и если когда-либо в печати появились бы серьезные обличения нас, то в порядке самозащиты было бы совсем не лишнее ответить, в чем мы действительно были неправы и в чем нас обвиняют совершенно ложно. Но, как я Вам говорю, это не моя тема, я хочу говорить о том, что совершенно не знают и, насколько возможно, связать события логической цепью. Из этого само собой станет ясно, какие ошибки мы сделали и может быть и какие извинения для всех нас найдутся. Но я хочу только напоминать и связывать факты, не более. И это причина, почему я хочу делать это для иностранцев. Я постоянно поражаюсь их полному невежеству относительно русских событий. Только это и уполномочивает меня к писанию. Все, что я ни напишу, будет для них ново и самая банальная связь событий будет для них откровением. Большего я сейчас и не добиваюсь; но зато мне совершенно претило бы пускаться перед иностранцами в излишние откровенности, иметь мало-мальски вид покаяния. Если Вы когда-либо будете писать то, что советуете мне, настойчиво рекомендую Вам писать это по-русски; писать это на иностранном языке значило бы метать бисер перед свиньями; да это их и нисколько бы не заинтересовало.

Поэтому Вы видите, что мои цели гораздо скромнее, а в то же время и в значительной мере и определеннее. Я могу написать только винегрет, где под видом легких и занимательных рассказов я постараюсь внушить читателю ту основную мысль, на которой я стою и которая, конечно, не соответствует Вашему настроению. Все, что случилось с нами, не только заслужено за наши ошибки, но и вполне закономерно. Российской революцией завершился длинный период русской истории; мы подоспели только к концу его. Мы сами не понимали, что теребя одну из колонн, на которых стояла российская государственность, а именно самодержавие, борясь с ним во имя народного представительства, мы сами того не замечая, колебали это здание на гораздо большем и широком основании, что мы были авангардом более широкого фронта, где дело было совсем не в самодержавии. Если с высоты птичьего полета смотреть на историю последних годов, то становится поразительно ясна неизбежность всего того, что случилось, а потому в сущности и бесполезность не только обличения других, но даже и собственных покаяний. Попутно можно и должно, конечно, заступиться и за некоторых оклеветанных людей, как, например, Родзянко, и иногда и призвать к порядку клеветников, но это только так попутно и кстати. Дело же совсем не в них и даже не в этом. Дело в историческом осмысливании исторического периода. Если я что-нибудь сделаю, то только в таком направлении.

Что же касается до Ваших практических советов, то во многом Вы правы. Но только кое-что для меня недоступно. Написать и отложить на некоторое время трудно, потому что через некоторое время я своего почерка не узнаю, мне приходится работать не отставая, покуда я не приведу работу в тот вид, в котором она может быть переписана. Что же касается до диктовки, то тут Вы правы. В Петрограде у меня был диктофон, и я писал все при его посредстве, это была замечательная вещь. Но никакой переписчик, ни стенограф мне его не заменит. Во-первых, потому что стенограф имеет свойство уставать, что вообще человеческие силы имеют предел, который может не совпадать с моей усталостью, почему стенограф не всегда в моем распоряжении, как был диктофон, а во-вторых, что для настоящей интенсивной работы мне всегда мешает присутствие постороннего человека около меня. Впрочем, все это, как и Вы сами правильно замечаете, совершенно личное.

Чебышев приезжает завтра в 2.25; остановится у меня. В мотивах к своему приезду для получения визы он указал, что едет, чтобы повидаться со своими друзьями Маклаковыми. Заподазриваю, что он едет по какой-нибудь весьма недопустимой причине, если прибегает к таким уверткам. Говорят, что на днях приезжает сюда его шеф². Все это делается помимо меня и без меня, что бывает во всех тех случаях, когда выдумывают нечто несуразное. Поэтому и сейчас я не жду ничего хорошего. Но зато совершенно уверен в одном: не пройдет несколько недель, как Н.Н. будет совершенно скомпрометирован и станет смешон; это все, чего его сторонники могут добиться и к чему они близятся с большой быстротой. Тогда им останется только плакаться на реках Вавилонских, как в Вашем последнем фельетоне, хотя и ругаясь, но плачет просто Н.Н. и Н.Н.Ч.³ Все это очень трогательно, но это все-таки совсем не то, что сейчас нужно.

И согласитесь с одним: когда люди приходя в такое настроение, как Вы, и ждут, что им прикажут, ждут этого радостно, так как им хочется услышать властное приказание, то это уже плохой признак. Все это было бы когда-то правильным, но сейчас все это опоздано; вся наша история последних лет, будем ли мы ее писать с точки зрения правых или с точки зрения умеренных, может быть резюмирована одной формулой: слишком поздно; это, если не фатум, то наша национальная черта. И я скажу Вам, который ждете⁴, что ему прикажут: слишком поздно. Теперь нужно другое. И если Вы здесь, заграницей, ничего другого не найдете и не видите, то для меня это доказывает только одно: что Ваша мысль, от которой Вам так трудно отказаться, что нечто должно выйти из эмиграции, ошибочна в самом корне. Здесь из этих яиц Вы ничего не высидите, сколько бы Вы и ни сидели. Я пришел к этому заключению раньше, чем придете Вы. Поэтому Вы хотите еще разыграть какой-то спектакль, в который я больше не верю. Разыграв его, Вы поймете, как я, что нужно заняться разрыванием навозной кучи и искать жемчужину в Советской России⁵. Те, кто этим занимался, обыкновенно принимали самый навоз за жемчужину; в этом и есть их главная ошибка, в этом мы и должны им помочь, но только в этом. Но тут мы, конечно, будем безнадежно с Вами разногласить.

Hoover Institution Archives. Vasily Maklakov Collection. Box 13. Folder 9. Машинопись. Копия.