Архив Александра Н. Яковлева

12 Февр[аля] 1924

Дорогой Василий Алексеевич,

«Распечатываюсь». А молчал я по следующей причине: Вы ошибаетесь, думая, что здесь удобно работать. Могло бы быть и очень, но не вышло. К Вам могут все ворваться в Вашу комнату и это невыносимо, а у меня просто нет своей комнаты — это раз и тысяча других причин — это два, три и т.д. Не стоит говорить об этом. И потому-то и вышел «перерыв отношений».

Вы доставили мне большое удовольствие, даже радость, тем, что подумываете «отбивать у меня хлеб». Дело в том, что мысль, высказанная Вами, «умереть, унося с собой решительно все» — меня всегда мучает. Но не столько лично за себя, сколько за всю нашу эпоху.

Вот умер Родзянко. Оклеветанный, оскорбленный… Он был виновен, конечно, как все мы, но разве в том, в чем его обвиняли! Это одна сторона — защита против клеветы. Но это не так важно. Гораздо важнее исповедь до дна и покаяние в том, в чем действительно мы грешны. Важно, потому что совестно не предупредить следующих, не сказать: «не ходите туда — там Смерть с надписью на лбу Свобода! И наконец третье: надо завещать вражду к злодею своему, ибо он — злодей всего Мира, надо завещать ненависть к Равенству, то есть социализму. И это не самое важное: надо указать, где и в чем братство. Вот что меня мучает. Это долг нашего поколения, все видевшего, все познавшего. Все остальные, до и после, не могут рассказать и знать то, что видели мы. И вот Ваш рассказ должен быть потрясающим. Именно потому, что в нем будет приложение Ума, почти свободного от пут доктрины. Вы не способны в данное время [когда Вы перестали быть кадетом и не стали присяжным черносотенцем] запрячь себя в какую то ни было тенденцию. У Вас мораль появится сама собой, как появляется радуга от честно рассыпанной по всей земле росы. Рядовой читатель никогда не догадается, что эта радуга появилась в его душе после прочтения Вашей книги. Сыпьте же росу, сыпьте ее для иностранцев, ибо наш пример и наша мораль мировая, и надо чтобы мир знал «как дошла ты до жизни такой…»

Что же касается метода писания, если Вы заговорили об этом, то позвольте Вам рекомендовать старый Гоголевский прием: никогда не сжимайте себя. Когда хочется писать, пишите как можно скорее и как можно больше, заботясь об одном — записать поток мыслей, стремящийся через мозг, не обращая внимания на форму. Потом отложите написанное и просмотрите позже, так как чужую вещь. То есть: во время творчества не стесняйте себя критикой и во время критики позабудьте о творчестве и своем авторстве. Тогда Вы справитесь и с «распуханием». Лишнее выбросите совсем, а невозможное по соображениям техническим отложите до «следующего издания исправленного и дополненного». И еще одно, хотя это субъективно. Хорошо обдуманное надо диктовать, ибо процесс писания слишком скучен и расхолаживает. Впрочем я вторгаюсь в область чисто личную и потому замолкаю.

О конце Вашего письма. Я не знаю, для чего едет Н.Н. Ч<ебышев>, хотя осведомлен о самой поездке. Что такое «ложный путь» (Ваше выражение), я только слегка догадываюсь. Для меня не ясно одно: если позовут, как позвали, за исчерпанием всех комбинаций, восемнадцатого, каким образом можно отказаться? Если же эта возможность не исключена, как можно к ней не готовиться? А если к ней надо готовиться, то могу ли я, в частности, отказать в повиновении, если восемнадцатый прикажет готовиться? Пока же мне никто ничего не приказывает, я сижу тихо в своей норе. Вот и вся моя исповедь. Первый экзамен будущему — это решимость приказывать. Пока ее нет — ничего нет. И потому я в камфоре³. Когда до меня дойдет слово «потруди-те-сь!..», я отвечу «слушаюсь!..» Все остальное от Лукавого.

Я слушал в Ницце хор Донских казаков. И понял: необычайная мощь и женская нежность — все достижения Силы и Добра — доступны русскому народу в руках настоящего Дирижера. Слух тончайший, голоса вдохновенные и способность ловить и повиноваться «мановению руки» — исключительная. Дирижера надо! Повиноваться коллегии, то есть кагалу, мы не умеем, да и «кагал» у нас невозможен, ибо нет спайки и кагал сам передерется. Если в России удержится еврейская власть — будет кагал, то есть коллегия, то есть республика. Русская же стихия родит Дирижера. Аминь.

Ваш В.В.

P.S. Если Н.Н. Ч<ебышев> уже в Париже — мой сердечный привет и просьба, если что, поделиться со мной — я пойму и не очень разборчивый почерк.

Hoover Institution Archives. Vasily Maklakov Collection. Box 13. Folder 9. Автограф. Подлинник.