Париж, 9 февраля 1924 г.
Дорогой Василий Витальевич,
Пишу Вам сейчас просто, чтобы узнать, что Вы делаете и почему Вы молчите. Я мог бы заподозрить, что Вас уже нет в живых, если бы Вы не напоминали о себе в «Русской Газете»1. Но тогда тем более непонятно, почему Вы молчите, так как я не предполагаю, чтобы Ваше молчание и Ваше сотрудничество в этой газете могло иметь что-либо общее. Говорю это в виде риторической фразы, чтобы пустить Вам шпильку, а не потому, чтобы я это думал.
Мое письмо имеет исключительной целью заставить Вас распечататься. Сам я не стану Вам ничего рассказывать, так как пришлось бы рассказывать слишком много, а на это сейчас у меня не хватает времени; не хватает не только потому что мы продолжаем жить в суете, когда времени не хватает решительно ни на что. Я вообще нахожу, что для того, чтобы можно было работать, также делать то, что нужно и хочется, нужно жить в такой обстановке, чтобы по крайне мере три или четыре часа подряд Вы могли быть уверенным, что никто не войдет к Вам в комнату. Если этого нет, если всегда к Вам могут войти или по крайней мере позвонить по телефону, то Вы делаете то, что хотят другие, а не то что хочется самому. Остается работать только по вечерам или даже по ночам, но от этого я в значительной степени отвык и приучать себя не хочу. Есть еще один способ, садиться за работу в 7 ч. утра, но от этого я тоже отвык и в Париже приучить себя к этому трудно. Вот почему в настоящее время я иногда мечтаю куда-нибудь уехать на время, а во всяком случае завидую Вам; у Вас в глуши очевидно работать можно.
Это не одна философия, без всякого практического центра. Дело в том, что я сейчас себя испытываю, смогу ли я работать, оставаясь здесь в посольстве, или должен дожидаться, когда меня посадят в тюрьму2. Под влиянием различных причин, в которые не входит входить3, я сейчас стою в раздумьи перед мыслью, не начать ли мне отбивать у Вас хлеб4. И это не потому чтобы Ваши лавры не давали мне спать, или чтобы я мечтал с Вами сравняться. Главным образом это потому, что на меня нажимают некоторые французы, а, во-вторых, потому что мне иногда совестно умереть, унеся с собой решительно все то, о чем иногда думаешь и говоришь с друзьями. Словом, от высокого слога переходя к простому, я Вам скажу, что от меня тоже просят для просветления французских умов написать им кое-что по современной русской истории, словом, какие-либо воспоминания о революции. Наседать на меня стали потому, что мое предисловие к Дневнику Пуришкевича5 в серьезных французских кругах имело успех.
Вот я пока и думаю д а или н е т. А для того, чтобы решить это, нужно сначала решить, есть ли о чем говорить и может ли эта тема заинтересовать себя самого. Этот последний вопрос я решил положительно; подумавши, в ту минуту, когда я могу думать, т.е. тогда, когда я гуляю по улицам, я более или менее вижу план; но зато все более и более нахожусь в недоумении, смогу ли я его выполнить. Передо мной две возможности, два способа; можно написать нечто серьезное, написав, так сказать, историю подготовки России к революции; можно начать более или менее рано и познакомить французов с тем, как мы к ней подходили; я подчеркиваю, что только потому и соглашаюсь писать по-французски, а не для русских, писать что-нибудь для русских было бы бесконечно труднее и потребовало бы гораздо больше подготовки и изучения таких материалов, которых у меня под рукой не имеется. Или нужно писать так, как Вы пишете, отдельными картинками, штрихами, без какой бы то ни было внутренней связи. Для этого нужно иметь тот изобразительный талант, который появился у Вас, но которого в себе я не предполагаю; во всяком случае это был бы не мой стиль; я гораздо более чем Вы люблю связывать события не психологией и социологией, это требует гораздо больше усидчивости, вникания в сущность вещей, всесторонности. Очевидно и то, и кажется я Вам это говорил, что Ваши «Дни» при их вполне заслуженном успехе среди русских много потеряли бы у французов. По ним нельзя изучать историю какого бы то ни было периода. Так как французы будут гораздо менее требовательны, и даже повторяя самую банальную вещь, можно в их глазах казаться интересным и оригинальным, то на это я решиться мог бы; но вот в чем беда, не успею я задуматься над этим сюжетом, как он начинает на моих же глазах пухнуть; пухнуть и во времени и в пространстве, хочется забирать все раньше и раньше. Хочется говорить о все более новых сторонах и проявлениях нашей жизни. Когда что бы то ни было напишешь или по крайней мере задумаешь, то больше видишь то, о чем не говорил, чем то, что сказал; приходится выбирать между двух различных систем либо, помирившись с этим и принося в жертву необходимости свою добросовестность историка, излагать историю так, как ее излагают для детей младшего возраста, т.е. путем картинок, на которые публика смотрит с интересом и которые в своей совокупности, конечно, кое-что ей дают. Но делая это и даже ставши быть может интересным для читателей, я буду сам страдать от своего легкомыслия и поверхностности. Либо нужно делать другое, нужно излагать все это сжато, передавая сущность явлений, но всегда в изложениях подробных стараясь только уложить всю русскую историю, по крайней мере последнего периода, в один связный процесс, который фатально приведет нас к катастрофе 1917 г. Но для того, чтобы все это уместить в размерах нескольких статей и даже книжки, придется выхолостить изложение от всяких красок, от всякой изобразительности, излагать всю историю схематически, как можно ее излагать только тем, кто ее знает, но не понимает. Мое собственное чувство было бы более удовлетворено таким изложением, но хорошо понимаю, что для французской публики не это интересно, а даже не это нужно. Конечно, есть третий исход, который выбирают всегда в подобных случаях: сделать ни то ни се. Это самое спасительное, но наименее меня завлекающее. Вот Вам образчик того, чем я сейчас занимаюсь; если даже и ничего не сделаю, то я об этом не пожалею, из-за этого плана я начал перечитывать и вспоминать кое-что из старого, например, очень внимательно прочел всего Ключевского6 и убедился лишний раз, до какой степени пережитые события помогают лучше понимать старину. Я кое-что прочитаю и еще и в результате может ничего не напишу, или, вернее, те заметки, которые пишу, отложу в сторону, чтобы заняться ими на досуге, с полной уверенностью, что, когда этот досуг придет, я сам не разберу своего почерка. Единственным плюсом останется некоторая здоровая умственная баня, хотя бы и полезная значительно для того, кто ее принял, а не для других.
Теперь только два слова о политике.
Сюда приезжает Чебышев и мне чудится, что приезжает он неспроста, а для какой-то политики. Об этом хотелось бы много Вам сказать, так как боюсь, что и он идет по ложному пути и наделает глупостей и Вы вместе с ним; вообще я не знаю, что Вы сейчас делаете и Вам было бы не грех мне немножко поисповедываться. А во-вторых, я с большой тревогой смотрю на то, что делается в самой Франции; нынешний председатель Совета7 явно теряет свой престиж, и все, что происходит, идет на пользу левых, было бы очень грустно и может быть очень опасно, если бы с весны мы вступили во всей Европе в полосу экспериментов. Но об этом после Вашего ответа.
Hoover Institution Archives. Vasily Maklakov Collection. Box 13. Folder 9. Машинопись. Копия.
Назад
Интернет-магазин 
Корзина 
