Альманах Россия XX век

Архив Александра Н. Яковлева

«НУЖЕН БОЛЬШЕВИСТСКИЙ ИЛОВАЙСКИЙ»: Из стенограммы совещания наркома просвещения РСФСР А.С. Бубнова с историками о стабильном учебнике

Вопреки расхожим современным представлениям об отсутствии внимания к изучению истории после 1917 г., сведения о ней в школе давались в ряде учебных курсов. В частности, в обществоведении. Конечно, были изъяты популярные учебники Д.И. Иловайского, ярко изложенные, с богатым фактическим материалом, учебники С.Ф. Платонова1, освещавшие исторический процесс в русле государственно-монархической идеологии. Для учителей рекомендовались и переиздавались пособия Д.А. Жаринова и H.M. Никольского «Былое вокруг нас» (1912; 2 изд., ч. 1–2, 1919–1922); земского деятеля Е.А. Звягинцева «Краткий курс русской истории. Для двухклассных и высших начальных училищ» (1918), «Родиноведение и локализация в народной школе» (1919) с краеведческим уклоном; философа О.В. Трахтенберга, А.И. Гуковского, В.И. Бернадского, и др.

Основная вина за отсутствие внимания к преподаванию истории возлагается на крупного историка-марксиста М.Н. Покровского, заместителя наркома просвещения, руководителя многих новых советских научных структур.

Об этой проблеме издано в последнее время немало исследований, не только отечественными историками, но и зарубежными (А.А. Чернобаевым, А.Н. Артизовым., С.С. Неретиной, Д. Брандербергером, А.М. Дубровским и др.2), хотя и в советской историографии ошибкам М.Н. Покровского уделено немалое внимание. Споры о том, какой учебник истории нужен в школе, актуальны и в наши дни. Все исследователи сошлись на том, что отмечалось и в советской историографии: по вопросу об истории как предмете преподавания в школе у М.Н. Покровского не было устойчивой точки зрения3. В первых программах по истории 1920 г. он защищал историю как самостоятельный предмет преподавания, стоял за систематический курс всеобщей и русской истории. Однако возобладала позиция сторонников левацкой теории отмирания школы (М.Н. Коваленский, В.Н. Шульгин и др.), которые предлагали заменить историю изучением современности. Покровский согласился с ними и провел это предложение в жизнь. В 1922–1923 гг. он перешел на позицию отрицания истории как отдельного предмета школьного обучения. Связано это было с введением комплексного обучения, отказавшегося от отдельных предметов преподавания4. Обосновывая необходимость интегрирования истории в курс обществоведения, Покровский в 1926 г. писал: «Старая школа во всех областях, в том числе и в области изучения истории, ориентировалась на прошлое... Отсюда понятно, что история изучалась, как тогда говорили, систематически, начиная от самых древних времен... Разумеется, мы в таком порядке изучать историю не можем и не должны. Марксизм и ленинизм ориентируются не на прошлое, а на будущее»5.

В 1927 г. Покровский вернулся к вопросу о введении истории в школьное преподавание в качестве подсобного материала для изучения современности. Для этой цели использовалась книга для чтения близкого Покровскому М.Н. Коваленского «Вчера и завтра. Как и откуда взялась новая Красная Россия» (1930), допущенная в качестве учебника для школ 1-й и 2-й ступени. Она выдержала двенадцать изданий. Своеобразной реакцией на комплексные программы по обществоведению стали и учебники H.A. Рожкова по истории труда (1925), О. Трахтенберга и А. Гуковского по истории фаз общественного развития (1926) и др. Популярной среди учителей оставалась книга М.Н. Покровского «Русская история в самом сжатом очерке» (ч. 1–3, 1920–1923), написанная кратко, живым, общедоступным языком. В конце 1920-х гг. появились рабочие книги, составленные в соответствии с комплексной системой преподавания.

История изучалась социологически, схематически до постановления ЦК ВКП(б) от 5 сентября 1931 г., когда она была восстановлена в правах самостоятельного предмета.

Д. Брандербергер подробно остановился на том, что в сентябре 1931 г. Наркомпрос объявил о разработке официальной исторической учебной программы и учебника6. Наряду с определениями, описаниями и сравнениями универсальных понятий (пролетариат, феодализм или революция), тексты учебников следовало наполнить историческими фактами, подтверждая роль, в первую очередь, «отдельных пролетариев» в истории, реализуя новую ориентацию на героев из разных культурных сфер и профессий7. Поскольку «в стране победившего пролетариата история делается мощным орудием гражданского воспитания», в «Правде» сформулирована политическая задача: «По героическим образцам прошлого и современности эти поколения должны создать непреклонных революционеров-коммунистов, борцов и строителей»8.

Однако переход от междисциплинарной педагогики 1920-х гг. к преподаванию, основанному на дифференцированном учебном плане, осуществлялся с большим трудом. Номинально дифференцированные предметы учителя продолжали преподносить ученикам в качестве разделов обществоведения. В Наркомпросе и на командных постах исторической науки оставались сторонники и ученики Покровского, отстаивавшие значимость для советского общества сдававшего свои позиции обществоведения9.

Разрыв с обществоведением происходил нерешительно, это повлекло за собой дальнейшее вмешательство сверху. В августе 1932 г. ЦК ВКП(б) вновь подверг критике методики преподавания 1920-х гг., требуя вернуть в школы учебники, экзамены в конце года и принять меры по повышению компетентности учителей. Наркомпросу напоминалось о давно обещанной учебной программе по истории10. Спустя полгода очередная резолюция подтвердила возросшее недовольство ЦК ВКП(б) тем, как шла работа. ЦК взял на себя прямой контроль над содержанием курса истории, заключив, что обеспечить надлежащее содержание его можно только путем создания стабильных учебников11.

Летом 1933 г. Наркомпрос издал, наконец, ожидаемую программу преподавания истории, а также выпустил один за другим три учебника12. Но опрос, проведенный Наркомпросом в 1933–1934 гг., выявил серьезные проблемы, свидетельствовавшие о том, что качество преподавания истории не улучшилось. В 120 школах 14 регионов среди более 100 000 детей, хотя и отмечен некоторый прогресс в общей успеваемости учеников по истории, однако школьники плохо представляли себе исторические события. Они не могли связать понятия с конкретными историческими контекстами. И ученики, и учителя не умели пользоваться картами. Они слабо понимали последовательность исторических событий, их взаимосвязь, важность хронологической последовательности исторического процесса. И, наконец, у учеников было слабо развито чувство исторической перспективы: часто при оценке событий предшествующих эпох они руководствовались современными критериями13.

В начале марта 1934 г. А.И. Стецкий, А.С. Бубнов и А.А. Жданов представили на заседании Политбюро отчеты о недостатках учебной программы по истории14. На заседании выступил и Сталин. И, как пересказал его выступление спустя десять дней в Коммунистической академии Стецкий, «на последнем заседании Политбюро был поставлен тов. Сталиным вопрос о преподавании истории в нашей средней школе. …История исчезла, ее подменили преподаванием общественных наук. …Историю, в конце концов, восстановили. Были в прошлом году созданы учебники. Но эти учебники и сама постановка преподавания далеки от того, что нам нужно, и об этом говорил т. Сталин на заседании Политбюро. Эти учебники и сама постановка преподавания ведутся таким образом, что история подменяется социологией. Это наша общая беда. Мы имеем и в учебниках и в самом преподавании целый ряд схем исторических периодов, общую характеристику экономических систем, но, собственно говоря, гражданской истории, того, как происходили события, как делалась политика, вокруг чего развертывалась классовая борьба — такого рода истории у нас нет. …Вообще получилась какая-то непонятная картина для марксистов — какое-то стыдливое отношение — стараются о царях не упоминать и о деятелях буржуазии стараются не упоминать. …Мы не можем так писать историю! Петр был Петр, Екатерина была Екатерина. Они опирались на определенные классы, выражали их настроения, интересы, но все же они действовали, это были исторические личности. Но об этой эпохе надо дать представление, о тех событиях, которые происходили тогда, кто правил, каковы были правительства, какую политику проводили, какие события разыгрывались. Без этого никакой гражданской истории у нас быть не может»15.

А.Н. Артизов сосредоточился на том, какое значение историческому образованию придавал Сталин, хорошо понимавший его роль в формировании сознания широких масс населения и идеологическом обеспечении предстоящих крутых перемен в политической жизни общества. Вопрос о неудовлетворительном преподавании истории в школах страны впервые поставлен на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) 5 марта 1934 г. От авторов учебников требовалось пересмотреть не только роль личности в истории. История возвращалась на передний план как эффективный катализатор патриотических чувств16.

Предполагалось, что история поддержит патриотическую риторику в печати, захватит общественное воображение и стимулирует чувство гражданской идентичности, чего не удалось, как показали вышеупомянутые проверки, осуществить пролетарской интернационалистической идеологии предыдущего десятилетия.

8 марта 1934 г., как свидетельствует публикуемый документ, у наркома просвещения РСФСР А.С. Бубнова состоялось совещание историков и географов.

13 марта заместитель наркома просвещения РСФСР М.С. Эпштейн провел заседание комиссии, на котором выступили Н.Н. Ванаг, Н.М. Лукин, Г.С. Фридлянд, А.М. Панкратова и др. Обсуждались проекты наркомпросовских документов для внесения в Политбюро ЦК ВКП(б). Авторские коллективы по новым учебникам решено сформировать на конкурсной основе. Учебник по истории СССР для 8–10 классов предлагалось поручить написать группам Н.Н. Ванага (А.М. Панкратова, А.В. Фохт и Н.В. Вихирев) и С.А. Пионтковского (В.И. Лебедев, А.И. Стражев). Сроком окончания работы значился июнь 1935 г. Чтобы не сорвать учебный процесс в 1934/35 учебном году, намечалась корректировка имеющейся учебной литературы17.

На следующей неделе в Кремле состоялась встреча историков со Сталиным и другими руководителями партии и правительства. О деталях встречи вспоминал А.И. Гуковский: «Я плохо улавливал, о чем говорил Бубнов. Когда мы вошли, он уже начал доклад. Потом выступал Сталин. Он не спеша прошел к столу с материалами, вернулся с какой-то книгой в руке (Трахтенберг тихонько толкнул меня локтем, но я не понял сигнала, по близорукости не разглядев, что это наш учебник) и, стоя в среднем проходе у своего места, начал говорить, обернувшись в нашу сторону. “Меня попросил сын объяснить, что написано в этой книге. Я посмотрел и тоже не понял”. Примерно так начал Сталин. Потом говорил, что учебник надо писать иначе, что нужны не общие схемы, а точные исторические факты. Говорил недолго, минут пять-десять, не больше. После этого мы ушли. Ни о каких постановлениях при нас не говорилось»18. В дневнике же репрессированного историка С.А. Пионтковского читаем: «Мы вошли в зал заседаний гуськом. …Всего в комнате было человек 100. Председательствовал Молотов, доклад об учебниках делал Бубнов. …Сталин все время вставал, курил трубку и прохаживался между столами, подавая то и дело реплики на доклад Бубнова. …На помощь Бубнову выступила Крупская. …После Крупской сейчас же взял слово Сталин. Как только начал говорить Сталин, сидевшие в конце зала встали и подошли ближе. …На лицах было глубочайшее внимание и полное благоговение»19.

5 апреля 1934 г. в статье «Скелеты в школе» «Правда» критиковала школьные учебники по истории за то, что в них события классовой борьбы рассматривались без конкретных фактов, давались лишь абстрактные формулы без образов. «Это действительно учебники без царей и королей. Одна “классовая борьба” — ничего больше!» — так заканчивалась статья.

15 мая 1934 г. принято совместное постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР «О преподавании гражданской истории в школах СССР».

За внедрение героического исторического нарратива, пригодного для массовой мобилизации, принялись участники заседания. Но кампания, призванная обеспечить решение важной политической задачи, неожиданно прервалась. Популяризацию на страницах учебников партийных и государственных деятелей, ставших известными за первые 15 лет советской власти, новых героев из рабочих и крестьян, выдающихся большевиков из старой гвардии, руководителей промышленности, партийцев, комсомольцев, коминтерновцев, командармов и пр. прервал «Большой террор». Чистки и репрессии 1936–1938 гг. обрушились на советский пантеон героев. Налицо был ошеломляющий провал новой пропагандистской линии20.

Расстреляны большинство выступавших на совещании 8 марта участников, чьи предложения излагаются в публикуемой стенограмме: Н.Н. Ванаг, А.И. Стецкий, А.С. Бубнов, М.П. Жаков, М.С. Эпштейн, Н.В. Вихирев, умер в тюрьме Н.М. Лукин. Годы спустя малограмотный крестьянин так описывал свои впечатления от крушения советского героического Олимпа: «В шестом и седьмом классе мы видим портреты Сталина и его ближайших соратников Блюхера и Егорова. Мы учим наизусть их биографии и повторяем снова и снова. Потом проходит две недели, и нам говорят, что эти люди — враги народа. Нам не говорят точно, что они сделали, они просто прикрепляют к ним ярлык и говорят нам, что это враги, которые поддерживали связи с иностранными агентами. Теперь даже четырнадцати- и пятнадцатилетние начинают гадать, как ближайшие соратники Сталина, бывшие с ним рядом двадцать лет, вдруг стали врагами народа. Ему начинают не доверять и подозревать. Например, еще ребенком своим героем я выбрал Ворошилова. А другой мальчик, скажем, Тухачевского. Все мальчишеские фантазии разрушены. Что он, этот мальчик, веривший так слепо, теперь должен думать?»

Свидетельствуют об этом и слова ветерана советского торгового флота, вспоминавшего после войны, что он начал терять веру в официальную пропаганду в середине 1930-х гг. Причиной тому было изобличение героев советского пантеона и в особенности «…расстрелы, суды над такими людьми, как Тухачевский, Бухарин и Зиновьев. Но как можно в это поверить? В один день — их портреты на стенах школ и в учебниках. На следующий нам говорят, они враги народа. Вот, например, с Тухачевским, как сейчас помню: прихожу в школу, а кто-то снимает его портрет. Потом все мальчишки выцарапывают его фотографию в учебниках и карябают разные ругательства на его счет. И я задумался, как такое могло случиться, как такое может быть?»21

Проблема, как свидетельствует содержание публикуемого документа, была гораздо сложней и выходила далеко и за рамки осуждения взглядов Покровского (к тому времени уже покойного), и принятых мер по созданию нового учебника. Публикуемая впервые стенограмма совещания у наркома просвещения А.С. Бубнова, возвращая читателя к проблемам, волнующим его сегодня, свидетельствует не только о том, как поиски «полезного прошлого» отражают контекст, важный для понимания идеологических сдвигов. Это-то как раз известно из использованных нами публикаций. М.Н. Покровский сам был «властью», занимая почти все «командные» должности в Наркомпросе РСФСР и в научных структурах. Документ показывает сложное положение ученых, в данном случае историков, за которыми тоталитарная власть следует тенью, заставляя их служить тем или иным идеологическим задачам, далеким от собственно научных проблем. В приведенных выше разработках современных исследователей этот важный аспект проблемы упущен, или затронут косвенно (Д. Брандербергер). Публикация полного текста стенограммы направлена на то, чтобы восполнить этот пробел.

 

Публикация подготовлена С.Ю. Зайченко и Т.Ю. Красовицкой

© 2001-2016 АРХИВ АЛЕКСАНДРА Н. ЯКОВЛЕВА Правовая информация